Это был перелом. То, что еще держало строй — последние крупицы дисциплины и фанатизма, — рассыпалось в прах. По полю пронесся единый, животный вопль ужаса, и люди, бросая оружие, побежали. Не отступали — бежали слепо, давя друг друга, спотыкаясь о лед и падая в зыбкую трясину.
В центре этого всеобщего бегства заканчивалась и личная дуэль. Егорий, истекающий ядом и кровью, загнал Баюна к подножию старого дуба. Кот, хитрый и ядовитый, был измотан. Его ребра были переломаны, одна задняя лапа волочилась, а шерсть местами была вырвана клоками, обнажая черную, дымящуюся плоть.
Егорий сделал последний рывок. Он поймал-таки гибкое тело Баюна в мертвую хватку своих челюстей, сжав их у самого горла. Кость затрещала. Баюн завизжал — не ядовито, а по-настоящему, по-звериному, предсмертно. Его изумрудные глаза выкатились от боли и ужаса. Он был в миллиметре от смерти.
И тут… челюсти Егория разжались.
Он не убил его. С огромным усилием воли, сквозь пелену ярости и боли, Пастырь отбросил полузадушенного кота на землю и тяжело наступил на него лапой, пригвоздив к земле, но не раздавив.
Баюн, задыхаясь, смотрел на него снизу вверх с немым вопросом. В его глазах смешались боль, ненависть и… непонимание. Почему?
— Смерть… слишком проста для тебя, тварь, — прохрипел Егорий, его голос был хриплым, но в нем впервые зазвучали не звериные нотки, а нечто иное. Не человеческое, но и не волчье — нечто третье, властное и справедливое. — Ты предстанешь перед судом. Перед ним. Он решит твою участь.
Победа была полной. Люди бежали. Заговорщик повержен. Но на поле, залитом кровью и уставшем от стонов, не было ликования. Была только усталая, тяжелая тишина, которую медленно начал наполнять мерный, благословляющий стук дождевых капель, смывающих с земли следы бойни.
В центре поляны, там, где земля была исполосована ударами и пропитана смолой и кровью, разворачивался финальный акт противостояния. Отец Григорий, истекающий потом и яростью, уже не кричал. Его дыхание было хриплым свистом, мышцы горели огнем перенапряжения, но в его глазах по-прежнему пылал неугасимый фанатизм. Он видел, как бегут его люди, как рушится его крестовый поход, и это лишь подлило масла в огонь его одержимости. Все свое отчаяние, всю свою извращенную веру он вложил в последний выпад.
— НЕЧИСТЬ! — его голос сорвался на надрывный вопль, и он, собрав остатки сил, ринулся вперед, занося меч для отчаянного удара, целясь прямо в сердце Огнедара.
И в этот миг Огнедар перестал обороняться.
Он не уклонился. Не поднял руку для блока. Он просто… принял удар.
Освященная сталь с глухим стуком вошла в его грудь. Глубоко. Но вместо триумфа на лице Григория застыло недоумение. Не было ни фонтана крови, ни предсмертного хрипа. Лезвие вошло, как в древесину, и застряло.
Огнедар стоял, смотря на священника поверх рукояти меча, торчавшей из его тела. Его глаза были полны не боли, а бесконечной, всепонимающей печали.
— Это все? — тихо спросил он. — Вся твоя вера? Весь твой гнев? Острие стали?
Он медленно обхватил ладонью клинок, вонзенный в его плоть. Деревянистая кожа на его руке обуглилась от прикосновения к освященному металлу, но он не отпустил.
— Ты сражался с призраком, жрец. С тенью своей собственной ненависти. Но я — не призрак. Я — Лес. А лес нельзя убить мечом.
С треском, который был слышен над всем затихающим полем боя, Огнедар переломил клинок пополам. Осколок стали с глухим стуком упал на землю. Рана на его груди медленно начала смыкаться, выталкивая обломок, будто занозу. На ее месте остался лишь темный, живой шрам.
Григорий отшатнулся, глядя на сломанный меч, на невозмутимого противника. Его вера, его оружие, его миссия — все оказалось бессильным. Руки его опустились, взгляд потух. Он больше не был воином. Он был просто сломленным, старым человеком, стоящим перед воплощением того, чего он не мог понять и потому возненавидел.
— Нет… — прошептал он, качаясь на ногах. — Это… невозможно…
— Возможно, — голос Огнедара был тихим, но он прозвучал как приговор. — Ты проиграл не мне. Ты проиграл самому себе. Твоя вера была слепа. А слепой может лишь крушить все вокруг, но не способен ничего построить.
Огнедар не стал добивать его. Он просто повернулся спиной к поверженному священнику, демонстрируя полное, абсолютное пренебрежение. Он подошел к краю поляны, где его ждала Черна, и встал рядом с ней, глядя на свое царство — царство, которое он только что защитил.