На опушке, где еще недавно лежало пепелище, теперь царила жизнь, тихая и торжественная. Земля, удобренная пеплом и скорбью, дала обильные всходы. Рядом с почерневшим, как вечный укор, пнем старой яблони, гордо высился молодой, гибкий саженец. Его ветви, казалось, тянулись не только к солнцу, но и к обугленному предку, словно пытаясь обнять и утешить его. На нем уже алели первые, не по сезону крупные яблоки, источавшие тонкий, медовый аромат — дар Леса в знак примирения.
Столы — огромные, отполированные до золотистого блеска пни и сколоченные из свежего дерева лавки — стояли прямо на траве. На них не было диковинных яств из лесных чертогов. Был простой, душистый хлеб, испеченный в деревенских печах. Дымящаяся дичь, зажаренная на общем костре. Деревянные миски с лесными ягодами и грибами, бочонки с деревенским медом и березовым соком. И в центре всего — огромный, еще теплый каравай, выпеченный совместно — мука из людских запасов, а закваска на хмелевых шишках из леса Огнедара.
Люди пришли. Сначала робко, небольшими группами, возглавляемые старейшиной. Они с опаской косились на лесных обитателей, собравшихся тут же. Но страх постепенно таял.
Волки во главе с Егорием лежали в тени у кромки леса, не проявляя ни малейшей агрессии. Мавки, принявшие более плотный облик, тихо перешептывались, их хрустальный смех смешивался с человеческим. Лесовики, стараясь быть аккуратными, помогали расставлять тяжелые котлы. А Хозяин Болот в облике седого старца сидел на камне, и дети, преодолев страх, с любопытством трогали его плащ из мха, который на ощупь оказался мягким и живым.
Огнедар и Черна сидели во главе стола. Не на троне, а на простой дубовой колоде. Они были центром этого хрупкого мира. И все заметили, как ладонь Огнедара порой невольно ложилась на живот Черны, а ее движения стали плавнее, очерченнее, а в глазах светилась особая, глубокая умиротворенность. Ноша под сердцем, едва заметная, уже была для всех очевидным чудом и залогом будущего.
Пир был в самом разгаре, разговоры становились все громче, смех — все искреннее, когда вдруг ветер донес с озера странный звук — тихий, мелодичный перезвон, будто кто-то провел смычком по струнам из тумана и лунного света.
Все смолкли. И тогда из-за стволов старого вяза, вышел он. Вернее, его тень. Прозрачный, едва осязаемый образ Старика — Демьяна. Он был спокоен. Его слепые глаза, казалось, видели всех и вся. Он не сказал ни слова. Он лишь подошел к молодым, к своему сыну и его избраннице, и возложил на их склоненные головы свои полупрозрачные ладони.
В тот миг новая яблоня у пепелища вспыхила мягким золотым светом, и с ее ветвей посыпались лепестки, кружась в воздухе, как благословение. И каждый, кто был на поляне — и человек, и дух — ясно почувствовал в своем сердце одно и то же: прощение, принятие и тихую, безмерную радость.
Тень Старика растаяла, оставив после себя лишь тишину, наполненную миром.
И тогда Огнедар поднял свой кубок — простой, деревянный, с темным лесным медом.
— За память, что учит, — его голос прозвучал над поляной. — И за жизнь, что продолжается.
Черна подняла свой.
— За дом, — сказала она, глядя то на людей, то на лес. — Который у нас один.
И все — и люди, и лесовики, и мавки, и даже суровый Егорий — подняли свои чаши. В этот миг не было ни охотников, ни добычи, ни людей, ни духов. Были лишь соседи, собравшиеся за одним столом под сенью новой яблони, в месте, где боль превратилась в надежду, а война — в начало новой, общей сказки.
Эпилог
У Калинова Моста, над черной, беззвездной рекой, царила вечная мерзлота тишины. Воздух был густым и неподвижным, пахнущим остывшим пеплом и пустотой. Стальной столб, вросший в каменистый берег, ржавел от времен и отчаяния.
К нему пеньковой веревкой, натершей шею в кровавую язву, был привязан Отец Григорий. Его некогда статная фигура была согнута, ряса висела лохмотьями. Он не молился. Он просто стоял, уставившись в черную воду, его разум метались по замкнутому кругу: вера, падение, поражение.
На самом верху столба, свернувшись в рыжий, облезлый клубок, сидел Баюн. Его исполинская форма сжалась, съежившись от вечного холода Небытия. От былой ядовитой красоты не осталось и следа — лишь впалые бока, тусклая шерсть и два зеленых уголька глаз, горящие скудной, но неизменной ненавистью.