Тишину разорвал хриплый, надсадный кашель Григория. Он попытался сглотнуть, но слюны не было.
— Ишь ты… кошачье отродье… — просипел он, не глядя наверх. — Царь, а? Повелитель? А визжал, когда волк тебя драл… как последняя тварь…
Сверху донеслось слабое, царапающее шипение.
— Молчи, червь… Обуза… Лучше б тебя твои же люди на вилы подняли… хоть польза была бы. А так… сгниешь тут на поводке, как паршивый пес…
Григорий дернул головой, и веревка впилась в рану. Он скрипнул зубами.
— Я… я шел с Богом! А ты… ты с чем пришел? С ложью да с подлой рожей! Я хоть… хоть лицо имел! А ты… ты тварь безымянная!
Раздался сухой, кошачий смешок.
— Лицо? Ха! Лицо, которое в зеркале мхом поросло? Я хоть не молился на того, кто тебя же в эту лужу посадил. Я знал, кому служу. А ты… ты и сейчас не понял, у чьего порога сгниешь.
— Заткнись! — Григорий с силой дернулся, но столб даже не дрогнул. — Господь… Господь видит мое страдание! Это… это испытание!
— Видит, — ядовито протянул Баюн. — И похахивает в кулачок. Смотри-ка, говорит, какой дурак: и в аду умудрился на цепь попасть.
Он замолк, и только кончик его тощего хвоста бил по ржавой стали, отсчитывая секунды вечности. Григорий опустил голову, снова уставившись в воду. В его горле встал комок — не от веры, а от безысходной, всепоглощающей досады. Они были привязаны друг к другу — палач и провокатор, слепая вера и ядовитая ложь. И их вечный диалог, полный взаимных упреков и желчи, был пожалуй самой изощренной частью наказания для них обоих. И не было ему ни конца, ни края.
Тихие воды топи были его вторым домом. Вернее, не сами воды, а тот тихий, поросший багульником и клюквой берег, где вечно пахло влажной землей и спокойствием. Егорий, Волчий Пастырь, приходил сюда не по приказу. Он приходил по зову чего-то родственного, что осталось в его полузвериной душе от прежней жизни и что обрело отклик в древнем, молчаливом духе этого места.
Он сидел на корточках, его мощное, покрытое шерстью тело было расслаблено. Желтые глаза, лишенные былой слепой ярости, смотрели на свинцовую гладь воды. Рядом, недвижимо, как истукан из торфа и времени, восседал Хозяин Болот. Они не говорили. Им не нужны были слова.
Иногда Егорий приносил ему дичь — не в жертву, а как дар. Оленя или кабана, добытого стаей. Хозяин Болот медленно протягивал руку, и туша медленно уходила в трясину, принимаемая землей без остатка. А в ответ дух мог указать коряжистым пальцем на заросли, где зрели редкие, целебные ягоды, или предупредить глухим бульканьем о приближающейся непогоде.
Это была дружба. Странная, молчаливая, но настоящая. Два одиночества, два существа, вышедших за рамки своих природ и нашедших тихую гавань в компании друг друга.
Вернувшись к стае, Егорий был иным. Не мягким — нет. Он был все таким же грозным Пастырем, чей рык заставлял трепетать молодых волков. Но в его власти не было слепой жестокости. Он вел их на охоту с мудростью старого зверя, учил обходить топи, уважать древние камни и не трогать двуногих, что иногда, по договору, приходили в лес за хворостом или грибами.
Он служил. Не из страха, а из преданности, которая стала сутью его нового естества. Он охранял границы владений Огнедара и Черны, его стая была живым частоколом, несущим не угрозу, а гарантию спокойствия. По ночам он иногда подходил к самой опушке, к тому месту, где стоял дом, и, сидя на окраине леса, смотрел на теплый свет в окнах. Он охранял и их. Невидимый, надежный страж.
В его желтых глазах, отражавших луну, не было ни тоски по прошлому, ни сожалений. Была лишь тяжелая, уверенная ясность. Он нашел свое место. Между миром людей и дикой чащей, между волчьей стаей и древним духом болота. Он был мостом, как и она. Но его мостом был не свет, а тихая, непоколебимая сила. Сила, что берегла свой дом, свою стаю и тех, кому дал клятву. И в этом был его мир.
Прошли годы, отмерившие свой ход сменой листьев и урожаев. И деревня у опушки стала иной. Не чужой, а… проснувшейся. Старые страхи не исчезли вовсе, но переплавились в уважительную осторожность, а затем и в странную, глубокую связь.
Теперь, отправляясь в лес за грибами или ягодами, мужик не крестился суеверно, а тихо говорил: «С миром пришел, Хозяин». И случалось чудо: тропа сама выводила его на самые грибные поляны, а малина на кустах зрела крупнее и слаще. Если же кто-то терялся, он не метался в панике, а останавливался и слушал. Вскоре из чащи бесшумно появлялся седой волк — не тот, что из стаи Пастыря, а один из старшей гвардии — и, не подходя близко, вел заблудившегося к околице.