Дети, главные послы этого нового мира, первыми стерли границы. Они уже не пугались лесовиков, что иногда, прячась в тени берез, наблюдали за их играми. Напротив, они оставляли для них на пеньках горстки ягод или блестящие камушки. А утром иногда находили взамен свистульки, диковинно вырезанные из коры, что издавали звуки лесного ветра.
Даже церковь, та самая, у которой когда-то стояла злополучная телега, обрела новый символ. Рядом с ней, на радость всем, росла молодая, не по годам крепкая яблоня — точная копия той, что цвела на опушке. Говорили, что саженец принесла в подарок сама Хозяйка Леса. И батюшка, сменивший Григория, не стал ее вырубать, а лишь покачал головой и сказал: «Бог и тут, и там. Может, и впрямь один».
Раз в год, в день летнего солнцестояния, граница и вовсе переставала существовать. На поляну у пепелища, где когда-то прошел первый, робкий пир, стекались и люди, и лесной народ. Это уже не был акт отчаяния или политики. Это был праздник. Общий. Люди несли хлеб и мед, духи — диковинные лесные плоды и целебные травы. Детишки резвились с молодыми волчатами под присмотром старой, мудрой Искры, чье теплое тело служило им импровизированной лежанкой. А Буран, чье ледяное дыхание теперь было безопасным весельем, создавал причудливые инеевые фигуры, вызывая восторженные возгласы.
И в центре всего этого — они. Огнедар, чья мощь больше не давила, а оберегала, и Черна, с ребенком на руках, мальчиком с волосами цвета осенней листвы и одним глазом, мерцавшим тихим болотным светом. Они были не богами и не повелителями. Они были соседями. Самыми главными и уважаемыми.
Иной раз старейшина, сидя на завалинке, глядел на лес и качал седой головой.
— И подумать только, — бормотал он сам себе, — мы их боялись. А вышло — бояться-то надо было себя. Своей же глупости да жадности.
Лес больше не был стеной. Он стал садом. Суровым, диким, но своим. И в тихие вечера, когда дым из труб стлался над крышами, а из чащи доносился далекий, незлобный волчий вой, казалось, что сама земля вздыхает с глубоким, давно желанным облегчением. Война закончилась. Наступил мир. Не идеальный, не райский, но прочный, выстраданный и настоящий. И этого было достаточно.
В логове, устроенном в самом сердце солнечной поляны, царило непривычное для этих мест суетливое спокойствие. Искра, рыжая сука, чья шерсть всегда источала легкий жар, лежала на мягком ложе из сухого мха и папоротника. Ее обычно пламенный взгляд был смягчен усталостью и безмерной нежностью. Рядом с ней, прижимаясь к ее боку, копошились три слепых, беспомощных комочка.
Буран, белый кобель, чье дыхание превращало траву в хрустальный иней, сидел на страже у входа. Его ледяная стать казалась невозмутимой, но кончик хвоста время от времени вздрагивал, выдавая непривычное волнение. Он не подходил близко, боясь своим холодом навредить новорожденным, но его синие глаза не отрывались от Искры и щенков.
Первый щенок, самый крупный, был угольно-черным, с крошечными белыми «носочками» на лапах. Даже во сне он фыркал, и из его ноздрей вырывались малюсенькие дымки. Второй, рыженький, с одним белым ухом, был горяч на ощупь, как теплый камень на солнце. А третий, самый маленький и пестрый, с шерстью, в которой причудливо смешались рыжие, черные и белые пятна, казался самым спокойным.
Черна с маленьким Демьяном на руках была одной из первых, кого допустили в логово. Мальчик протянул ручонку, и Искра, вместо того чтобы зарычать, терпеливо позволила ему коснуться теплого бока одного из щенков.
— Смотри, — тихо сказала Черна сыну, — это новые стражи. Новые друзья.
Вскоре щенки подросли и превратились в неутомимых комочков энергии. Черный, названный Угольком, обожал гоняться за светлячками, и там, где он пробегал, воздух слегка подрагивал от жару. Рыжий, Огонек, пытался подражать отцу и, сосредоточенно фыркая, покрывал инеем травинки, правда, иней этот таял через секунду от его же собственного жара. А пестрый, Проказник, не проявляя никаких стихийных склонностей, оказался самым хитрым и любопытным, вечно вляпывающимся в истории и вынуждающим своих величественных родителей спасать его то из болотной жижи, то из-под корней упавшего дерева.
Они стали живой легендой и для леса, и для деревни. Дети обожали издали наблюдать, как огненные и ледяные клубочки носятся по поляне, а их родители, могучие и нежные, следят за ними, готовые в любой миг вмешаться. Даже суровый Хозяин Болот, навещая Егория, мог провести коряжистым пальцем по спинке заснувшего у него на коленях Проказника, и в его глубоких омутах-глазах вспыхивала редкая искорка умиления.