Искра насторожила уши:
"А если она уйдет?"
Леший покачал головой, и с его ветвистых "волос" осыпались сухие листья.
"Не уйдет. Теперь Лес в ней. Он будет звать, манить. Как зовет птиц на юг. Как зовет лосей на водопой."
Он повернулся к гончим, и в его пустых глазницах разгорелись зеленоватые огни.
"Слушайте! Отныне – охранять ее. Но не приближаться. Пусть думает, что свободна. А когда придет время... она сама приведет нас в сердце деревни."
С этими словами он растворился – не в тумане, а словно стал самим лесом, его тенями и шорохами.
Гончие еще долго стояли, переваривая услышанное. Их следы на этот раз были странными – там, где они ступали, трава начинала расти быстрее, а на коре ближайших деревьев проступали новые, свежие трещины.
Глава 3
День сменялся днем, неделя неделей, и вот уже золото осени, игравшее когда-то в листве бликами старой меди, сменилось безмолвным серебром инейных узоров да колючей стужей зимы. Лес затаился, погрузился в глубокий, дремучий сон под белоснежным саваном. Деревья, лишенные листвы, чернели острыми штрихами на ослепительно белом полотне, словно гигантские перья, воткнутые в снег. Эта зимняя спячка подарила Черне бесценный дар - время. Время, что бы раны душевные да телесные, рваные и жгучие, начали потихоньку стягиваться рубцами, а силы, истонченные до нитки страхом и погоней, медленно, капля за каплей возвращались в иссушение тело.
Старик приютил их, Черну и Егория, под низко нависшей, заиндевелой крышей своей избы, затерянной на самой границе спящего леса и отдаленного села. Он дал им Ине просто крышу, а убежище - толстенные, замшелые изнутри бревна стен, хранящие тепло, и неровный камень печи, чье нутро пожирало дрова, отдавая живительный жар. Очаг его был не просто источником тепла, а центром этого крошечного мира, пульсирующим сердцем избы. И ничего не требовал Старик взамен. Ну, у Черны. Ее присутствие было тихим, как тень, а взгляд глубоким, как лесное озеро подо льдом. Она словно впитывала покой и тепло, как иссушенная земля впитывает первый дождь.
А вот Егория… Егория Старик гонял и в хвост и в гриву, без жалости и поблажек. Утро начиналось не с рассвета, а с хриплого окрика: «Подымайся! Подымайся да вали из полатей, соня барчуковская! Не до жиру, быть живу!» И понеслась: наколоть груду дров - не щепочки, а толстенные колоды, чтобы треск стоял по всему лесу; натаскать воды из проруби на ручье - тяжелые, обледенелые ведра, от которых немели пальцы и гнулась спина; расчистить снег с узких тропинок, ведущих к избе, к опушке леса, к краю села. Снег был не пухлый и легкий, а слежавшийся, тяжелый, словно мокрая шерсть, и лопата скрежетала по насту, отдаваясь тупой болью в плечах. Дальше задворка, правда, Дед Егория не пускал. «Нечего там шастать.»А в само село и вовсе отправлялся один, нащупывая дорогу длинной, сучковатой палкой, оставляя в снегу цепочку аккуратных, глубоких точек.
Молодым нельзя было показываться людям. Черну считали ведьмой. А как иначе, если сам Отец Григорий ее такой назвал? Егорий же вообще супротив церкви пошел и ослобонил эту самую ведьму. Сообщник нечисти. Изгои. Порченые. Поэтому и ходил теперь слепой Старик по шумной, пропавшей сбитнем, овчиной, конским потом и жареным салом рыночной площади. Ярмарка перед солнцеворотом гудела, как растревоженный улей. Крики зазывал переплетались со смехом, бранью, звоном колокольчиков на дугах расписных саней.
- Эй, добры молодцы! Кому крендельков сахарных, кому пряничков медовых!
Выводил рулады молодец у лотка, увешанного золотистыми козулями. Рядом, на утоптанном снегу, мужики с азартом бились стенка на стенку, густое «у-ух!» вырывалось из груди при каждом удачном тычке. Ребятишки визжали, катаясь с ледяной горки на коровьих лопатках. Возле кузницы толпились мужики, обсуждая достоинства выставленного на продажу мерина.
- Кость широкая, но подсел на задок… Видать гнал хозяин не жалеючи.
Авторитетно вещал дед в залатанном тулупе.
Старик стоял посреди этого людского водоворота, невидящими глазами обратив лицо к грохоту, смеху, перебранкам. Слушал. Впитывал слухом как губка. Слышал он и скрип полозьев, и фырканье лошадей, и звенящий удар молота об наковальню, и сдавленный стон проигравшегося в кости мужика.
- Подходи! Налетай! Да кошель доставай! Рыбка свежая, только что из проруби! Оладьи с пылу, с жару, маслом поливаны!
Старик медленно, с привычной осторожностью, обходя пляшущего забулдыгу и группу ребятишек подошел к знакомому прилавку, где пахло ржаным духом, топленым маслом и теплом только что вынутого из печи хлеба. Рядом с Любавой, дородной хозяйкой, важничал, расхваливая свой товар , скорняк Никита.