- Шуба, барынька, не проходная! Ручная выделка, перцовый ворот - век носити будешь!
- Дай ка мне голубушка хлеба свежего, да молочка парного, имеется ли?
Голос Старика был сух, как осенний лист, но в нем пробивалась старческая дрожь - не слабости, а намеренной, как ему казалось, беспомощности.
- Имеется, дедушка, имеется.
Отозвался молодой, звонкий голос купчихи, но тут же смолк, и тон ее сменился на удивленно-едкий.
- Ужель совсем ослеп, дедушка? Прям перед тобой гора калачей.
Старик сделал вид, что напряженно всматривается в пустоту перед собой, потом опустил голову.
- Стал, любушка, стал. Глаза - что старые окна, затянулись ледяной дымкой. Только руки да уши служат.
За прилавком задвигались, послышалось сопение.
- А чего же один ходишь? Неужто дитяти помочь не в силах?…
Любава, отвлекшись от важного разговора со скорняком, наконец-то изволила взглянуть на Старика не мельком, а прямо. И осеклась. Жирные щелы ее, румяные от мороза и печного жара, вдруг побелели, как снег за околицей. Глаза округлились, наполнились не просто удивлением, а животным ужасом.
- Да нет у меня дитяти,
Старик покачал головой, и в его голосе вдруг порезалась сталь, тонкая и холодная, перекрывая гул ярмарки.
- Помер, прежде чем усы растить начал. Али не узнала меня, любушка? Память коротка стала?
- Сгинь…
Выдохнула Любава, отшатнувшись, будто от гадюки, смахнув со стола крошки хлеба судорожным движением.
- Сгинь, нечистый! Не тронь! Не накаркай!
Она судорожно схватилась за нательный крест. Скорняк Никита насторожился, перестав поглаживать песцовый ворот.
Старик не двинулся с места. Его слепые глаза, казалось, уперлись прямо в ее дрожащее лицо. Голос его стал тише, но каждое слово падало, словно камень в замерзшую лужу, в неожиданно наступившую тишину вокруг их лотка.
- О как мы заговорили? А к кому ты тогда приползла на коленях, к кому побежала, когда сынишку твоего падучая свалила? Когда батюшка Григорий отпеть его отказался, мол, кара божья за грехи материнские? Уж не ко мне ли нечистому? Значит, и ты с нечистой силой якшаешься? Интересно, что на это скажет отец Григорий ноноче? А? И скорняк Никитушка пущай послушает?
Старик слегка повернул голову в сторону замершего мужчины.
- Нет! - Взвизгнула Любава, резко, как подрезаная . - Молчи! Бери! Бери свой хлеб, молоко, бери все, что надо, только замолчи! И проваливай! Прочь! Чур меня!
Она судорожно схватила самый большой каравай, глиняный кувшин с молоком, сунула их ему в руки, чуть не роняя, торопясь отделаться. Скорняк отошел, делая вид, что разглядывает узор на варежке.
Старик принял дары с невозмутимостью камня.
- То то же, - Прошипел он. - Глаза мои уже давно не видят, но твой страх воняет так, что не заметить его нельзя. Кисло-сладко, как прокисшее молоко в крынке летом. Не доведет этот страх тебя до добра, Любава. Надеюсь, сыну ты давала мои травы так, как я наказывал? День и ночь по солнышку? Поскольку новые я тебе не дам, покуда лед не тронется, а снег не вернется в реки, которые вновь побегут по своим руслам.
Женщина-торговка ничего не ответила. Ее дыхание стало частым, поверхностным. Она лишь судорожно скрестила пальцы, сплюнула трижды через левое плечо и зашептала что-то бессвязное, молящее Чуров да Домового о защите. Глаза ее бегали, не находя места. Неподалеку скоморох заиграл на жалейке, заставляя своего косолапого медведя плясать вокруг столба, но Любава будто не видела и не слышала.
Старик лишь усмехнулся, в седую, всклокоченную бороду - звук, похожий на шелест сухих стеблей крапивы. Сложил стряпню в берестяной туес, висевший у него на боку, развернулся да зашагал прочь, протаптывая в снегу знакомую колею, обходя ярмарочное веселье, словно темный камень в бурном, но мелком ручье. Снег под его валенками скрипел отчетливо, почти музыкально, словно пел под ногами. Шум рыночной площади - этот гул человеческой жизни - постепенно отступал, растворяясь в морозном воздухе. И этот шум, как ни странно, заставлял его старческие губы растягиваться в подобие улыбки. Она была горькой, как полынь, но в ней теплилась тень давно минувшего.
Когда-то давно, ой давно, он был своим на этой площади, особенно накануне зимнего солнцестояния. Очень давно, и не один… Рядом тогда семенил маленький Огнедар. Живой комок энергии с румянцем во всю щеку и глазами, горящими как два уголька. Мальчишка обожал снежки - лепил их ловко, целился метко в стайку девчонок, и его звонкий смех разносился над площадью. А еще его любимые моченые яблоки старика Панкрата…Кисло-сладкие,янтарные, пахнущие медом, мятой и осенней сыростью. Каждую ярмарку, невзирая на уговоры или запреты, он тянул отца за полу тулупа к знакомому лотку.