- Тятя, купи! Ну пожалуйста! Вот же они, смотри!
И как было устоять? Как было не купить это солнышко, запечатанное в хрустящие плоть яблока, что бы увидеть, как оно светится в маленькой руке и как сок блестит на довольных губах? А потом они шли смотреть, как мужики медведя вожжали,и Огнедар визжал от восторга, когда зверь вставал на задние лапы и ревел.
Вода. Холодная, соленая вода. Она выступила на покрытых белесым, как молочная пленка, бельмом глазах Старика. Он резко дернул головой, смахнул предательскую влагу грубой рукавицей. Бессмертные боги… Лесные, речные,домашние… Мысль была безмолвным стоном.Как давно это было.Как невыносимо давно… Тень сына, теплая и шумная, на миг встала перед ним в ослепительной белизне снега, среди криков ярмарки, а потом растаяла, оставив лишь ледяную пустоту в груди и знакомую, изъевшую душу тоску. Шаг его замедлился. Скрип снега под ногами теперь звучал как похоронный марш по всему, что было безвозвратно потеряно. Позади него грохотала жизнь - смеялись, торговались, пели, дрались, плясали под жалейку. А он, слепой старик с туеском хлеба, уходил в тишину леса, унося с собой лишь горечь и предостережение, брошенное перепуганной бабе. Ярмарка продолжалась, но для него она давно закончилась.
Скрип валенков Старика по снегу у избы был знакомым стуком в дверь их уединенного мира. Егорий, услышав его еще на подходе, откинул тяжелый дубовый засов, окованный полосой грубого железа. Ледяной воздух ворвался внутрь, смешавшись с печным жаром, заставив пламя в глубоком горне очага вздрогнуть и выбросить сноп ярких искр. Резкий холод ударил в лицо, пахнувший свежей хвоей от веника у порога и дымком тлеющей лучины.
- Ну что, Дед?
Спросил Егорий принимая берестяной туес, еще хранящий холод улицы. Его лицо, красное от мороза и работы, было усталым, но в глазах - привычное ожидание. Он уже знал ритуал: сбросить снег с порога веником из елового лапника, да помочь Старику раздеться.
- Как всегда, Егорий, как всегда…
Отозвался Старик, стряхивая с плеч и бараньей шапки кристаллики инея.
- Лес тих. Люди шумны. Страхом….как тленом, воняет.
Он произнес последнее слово с таким отвращением, будто сплюнул. Снял долгополый, пропахший дымом и людской толпой тулуп, повесил его рядом с дверью на железный кованный гвоздь, где он начал оттаивать, капая темными пятнами на домотканый половик с простым узором. Егорий молча подставил плечо, помогая Старику скинуть грузную одежду.
Черна, сидевшая на приросте - широкой лавке у самой печи, не обернулась. Но ее плечи, под шерстяным платком с вышитыми по краю обережными папоротниками, слегка напряглись. Она смотрела не в окно, а в сгущающиеся тени под потолком, где висели пучки сушеного зверобоя, полыни и душицы, и высушенная щука - оберег от сглаза. Ее пальцы бессознательно перебирали узелки на наузе - шерстяном шнурке с завязанными травами и косточкой птицы, спрятанном под рубахой. Слово «страх», брошенное Стариком, как камень в тихую воду, вызвало едва заметную рябь в ее неподвижности. В воздухе запахло сушеными грибами из лукошка в углу и кисловатым запахом квашни, прикрытой чистым холстом.
- Чей страх?
Тихо спросил Егорий, ставя глиняный кувшин с молоком в холодник - нишу у порога, выложенную камнем. Он старался говорить спокойно, но любопытство пробивалось сквозь усталость. Его взгляд скользнул по красному углу, где под вышитым рушником с птицами темнели лики домашних божков - резные деревянные фигурки предков-щуров, а рядом стояла небольшая глиняная кадильница-курильница с потухшей золой.
Старик тяжело опустился в свое кресло, сплетенное из корней и лыка, у печи. Тепло обволакивало его старые кости. Он протянул руки к огню, хотя и не видел его. Лишь чувствовал живое тепло на ладонях, шершавых, как кора.
- Любавин.
Ответил он коротко.
- Хлебница та самая. Вспомнила старые дела. Да как вспомнила!
В его голосе прозвучала горькая усмешка.
- Побледнела, что сметана, затряслась как осиновый лист, к Чурам да домовым вопить кинулась. Словно кикимору узрела.
Он потянул носом воздух, словно ловя знакомый запах.
- Пирогов с капустой наелась… да страхом поперхнулась.
- Что ты ей сказал?
Не удержался Егорий. Это Черне имя хлебницы ни о чем не говорило, а вот Егорий был с ней знаком. Он помнил, помнил. Срам, едва прикрытый поневой, когда женщина как тать пробралась в кузню по темну, как гульней льнула к нему, и как он гнал ее молотом по всей деревне до самого дома пекарского.