Нет, всё это точно происходит не со мной.
Она вытаскивает иглу из вены, поправляя на сыне рубашку. Её движения мягкие и аккуратные. Затем, пару секунд рассматривает его лицо, нежно проводя по нему ладонью.
–В вас много неправильного, дитя, – словно вспомнив, что я всё ещё здесь, поднимает глаза. – Точнее, необъяснимого.
Смотрю на неё с осторожностью, очевидно взглядом, полным немых вопросов.
Снова многозначительно улыбается, как будто бы только для того, чтобы показать на лице хоть что-то, с лёгкостью справляясь со свежей капельницей, такого же ржавого цвета.
–Ваша мать – простушка, не имевшая ничего общего с прозревшими родами. Уж простите за прямоту. Но Вы, однако, леший, хотя не должны им быть по природе. Вы даже нечто большее, – смотрит на меня изучающее, так и не расставаясь с капельницей, – Люси видела что-то пугающее в своих ведениях. Ваши силы понять невозможно, пока что. Готовьтесь к своему первому пересечению границы. Только лишь за чертогом, среди серебряных высот княжеского дворца, можно разгадать происхождение вашего нутра.
Я не знаю, что ответить. Мне хочется возразить ей, но есть ли в этом хоть какой-нибудь смысл? Я здесь, на её территории, в её доме. Да и сделала ли она мне что-либо плохое? Не знаю, но, кажется, что нет. Надеюсь, что нет.
–Не называйте мою мать простушкой.
Юсвена не отвечает. Но всё, что я сейчас отчётливо вижу, так это то, что она тоже мать. Только Кого или Чего? Что это за уродливая тварь…или создание?! В смерти скольких людей оно повинно? Или оно такое же белое и пушистое, как те занавески в моей недавней палате? А она сама?
Мне явно не стоит копать так глубоко. Решаю начать с самого очевидного.
–Что с ним? С вашим сыном?
Хозяйка на пару секунд замирает, уставившись на меня. Вероятно, не ожидая подобного вопроса так скоро, она опускает глаза, ещё раз поглаживая его лицо. Затем, снова смотрит мне в глаза, сделавшись, как и прежде, сдержанно холодной.
–В вашем мире это можно сравнить, разве что с комой.
Пытаюсь выглядеть хотя бы немного смелее, и делаю шаг в сторону кровати.
–И давно?
–Восемьдесят лет.
–Это…долго, – только и могу, что выдавить из себя.
Юсвена победоносно усмехается, одним лишь уголком губ, отходя к окну, и снова приоткрывая жалюзи.
–Знаю. Для человека, – это целая жизнь. Но для нас, – это лишь её ничтожная часть. Крохи.
Не понимаю одного, как их хвалёная неуязвимость может быть связана с такой беспомощностью? Или, не так уж они и неуязвимы?
–Но, разве вы не обладаете бессмертием или какой-нибудь сверхсилой? – решаюсь на глупый вопрос, чем тут же вызываю у хозяйки явное раздражение.
Она закатывает глаза, легко, по-аристократически изящно, прикладывая руку к голове.
–Ох. Как много люди о нас знают, но в действительности не знают ничего. Ровным счётом.
–Я мало что успела изучить за это время.
Юсвена сканирует меня своими яркими глазами, но всё же, её лицо становится чуть более снисходительным.
–Понимаю. Вы совсем ещё зелёная, как молодые побеги растущего папоротника, поэтому, я не буду к вам слишком требовательна. Тем более, ваша родня итак уже наделала непозволительное количество ошибок. Лучше бы они не отправляли вас в ссылку. Не одно десятилетие мы сосуществуем здесь с Иваном, – вашим дедом. Работаем на благо всех. И людей, и тех, кто пришёл с той стороны чертога. Как я и моя семья. Нашли бы чем вас занять, да и защитить тоже, если уж это была последняя воля ваших родителей…
Чувствую, что обрывистый голос хозяйки сквозит обидой.
–Вы, наверно, хорошо их знали? Моих родителей?
Хозяйка еле заметно кивает, внутреннее со мной соглашаясь.
–Мы с вашим отцом, товарищи по несчастью, в какой-то степени.
Вопросительно смотрю на Юсвену, мало себе представляя, что такого общего может быть между нашими семьями.
–Дмитрий опозорил свой род, женившись на простокровке. За что был навсегда исключён из членов Схода. Вашу семью немало помотало из-за этого. Ограничение привилегий и потеря уважения среди других прозревших родов, – это только вершина айсберга. У них больше нет права голоса – ни у кого из них. Теперь они лишь пушечное мясо, которое кидают везде, потому что не жалко. Думаете, почему ваш дед всё ещё в строю? В семьдесят шесть лет? При его послужном списке он давным-давно заслужил возможность уйти на покой. Это месть, девочка. Это месть.
Марина не упоминала о том, что с нашей семьёй обошлись настолько жестоко. Страшно даже представить, что пережили родители, лишь бы быть вместе. Но теперь, я, кажется, ещё отчётливее чувствую себя виноватой. Будто камень, висящий у меня на сердце, стал тяжелее в десять тысяч раз.