С другой стороны, назвать Ваньку ребенком никому и в голову не приходило. Мыслил и действовал он сурово, по-мужски. Всеми правдами и неправдами искал работу. Любую. Не гнушался ничем, никакой самый грязный или тяжелый труд его не смущал. Сам тощий, глазища в пол-лица, и непонятно совсем, в чем душа-то держится, он каждую копейку нес в дом. Сестер надо кормить и одевать. Лечить. Сидеть ночами, когда болеют. Сидеть, считая минуты, в которые можно ненадолго прикорнуть - утром-то на работу. И успевать в школу к тому же - девять классов надо заканчивать, как ни крути.
Председатель колхоза заприметил паренька, что крутился то у автобазы, то у складов. Хотел было шугануть по-первости, сообщить, куда следует. Но, разобравшись в ситуации, передумал. Зауважал председатель Ваньку. За характер и за то, что делал Ванька все правильно, по-мужски. Стал помогать, чем мог.
Но сейчас помочь не смог. Второй трактор за полгода - это перебор. Причем если первый просто попортил, то второго и вовсе след простыл. Может, толкнул его Ванька налево. Государственное имущество-то. За такое тогда спрашивали строго, вот и забрали Ваньку из больнички прямиком в районное СИЗО.
Минул еще месяц. Сестры ванькины жили пока у учительницы. На лешкин хутор отправили наконец наряд. Никого не нашли, только останки скота в хлеву. Туши были полусгнившие, но тем не менее, явно просматривалось то, что их кто-то терзал и грыз. Списали на волков. Хозяйку объявили во всесоюзный розыск.
А Ваньку отпустили тогда. Трактор-то нашелся. Коилометрах в пятидесяти от того места, где обнаружили бесчувстенного Ванку. Как такое могло быть, никто объяснить не смог. Никаких грибов в нем не было. И Лешиха нашлась. Прислала письмо откуда-то из-за Урала, что живет у сестры, поехала, как из психушки выписалась. Справлялась о здоровье местных, писала, что останется здесь. Не вернется, мол, тяжело ей очень видеть все, что о Лешке напоминает. Наказывала, чтоб с хатой делали, что хотите, наследников на хозяйство нет, а Ваньку она прощает. Как ни странно, но в деревне, где если только кто чихнет, то весть разлетается по округе, все эти странности не обсуждали. Слишком серьезная тема получалась, а сельчане к этому чуткие.
Случилось все это лет как будто пять мне было. На Лешкино мы хаживали частенько - с отцом, с дедом, с дядькой, один ходил, как подрос. Лисичек волокли, бывало, полные корзины, да и рубахи впридачу, завязанные узлом и набитые рыжей добычей. Урожаи грибов были сногсшибательные. Так и росли мясистые петухи дорожками да кольцами, режешь один - два замечаешь, и не оторваться же! Режешь и режешь, и жадность какая-то донимает… Прямо страсть. Умом понимаешь, что набранного уже девать будет некуда, и чердак весь в нитках грибов - сушаться, и знакомые уже отнекиваются от дармовых подношений, а остановиться не можешь.
На Лешкино не рекомендовали ходить приезжим - никогда не направляли, если спросят и отговаривали, если уже собрались. Даже мы, местные, знающие местность насквозь, случалось пребывали в смущении. Пойдешь, вроде места знакомые, так закрутит, запутает, глядь - а уже и не понимаешь, где ты. Лично со мной, человеком сильно к лесу привычным, не раз такое бывало. Идешь, грибной урожай снимаешь, по сторонам поглядываешь. И в один момент, вскинув голову, не узнаешь место, куда шел. Тогда остановишся, успокоишься. Главное - не паниковать. Спокойненько идешь по солнцу. Идешь, идешь… и выходишь из леса почти затемно, ги с совсем другого краю, километров за пять от того места, где планировал выйти. И вроде зашел с утра и ходил от силы часа три - а глянь-ка, солнышко уж садится.
Всякое в лесу бывает, да не обо всем рассказываешь. Прослывешь лгуном или еще хуже - заполошным, в деревне это серьезно. Ну не могу я с уверенностью сказать, что виденный пару раз силуэт в сумеречном лесу, похожий на сгорбленную старуху, был именно Лешихой. Но черные глазища, зыркнувшие их сгущающейся темноты я помню до сих пор. И не только я, думается, не зря лес этот стал народ как-то незаметно, исподволь называть Лешкиным лесом, или просто Лешкино.
Но скорее всего никто, кроме меня не видел пакет, выцветший, но с еще читаемой надписью "Мальборо", который я нашел в своих блужданиях. Лежал под палыми листьями, неподалеку от здоровенного орехового куста. Только я дотронулся до него, как рассыпался он белыми хлопьями старого пластика. Зашумели листья орешника, хоть стоял полный штиль, и потянуло падалью. Несмотря на солнечный день пахнуло холодом, и я ретировался со всей возможной скоростью, боясь оглянуться, чтобы не увидеть что-то, на что живому человеку не стоит смотреть. Зато я знаю точно, что не врал Ваня, когда рассказывал эту историю.
Рассказывал мне, семилетке, и свет от керосинки играл на его абсолютно белых волосах.