Ведь была Лешиха ведуньей.
К этому можно относиться как угодно, но только не легкомысленно. Болтали, что болезнь ее, вполне натуральная, имела причину своего происхождения весьма мистическую. Также, впрочем, как и внезапное исцеление.
Скотина ее никогда не болела. Коровы ходили по лугам без привязи и оград, ночевали в поле и приходили на дойку сами по молчаливому зову хозяйки. Ни разу ни один волк не покусился ни на корову, ни на козу, ни один хорек или лисица не переступили порог лешкиного курятника. Да и сам Лешка, страшный и буйный в запое, ласковым телком шел к жене, стоило ей только поманить. Та, дав мужику немного воли в его общении с зеленым змием - дня два или три, - возьмет, бывало, пьяного Лешку за локоть, шепнет что-то, и вот уже он трезвехонек, лопает нажористые похмельные щи.
Перебравшись в каменные города, человек многое приобрел. Комфорт, безопасность, удобство - список приобретений велик. Но и утрачено немало. Нет больше той связи с природой, с первородным естеством, что было раньше. Не всегда эта близость приносит благие плоды, но в вопросах понимания единства человека и мира она незаменима.
В городах мы огрубели. Как ни странно это прозвучит для утонченного хипстера, он, во всем своем павлиньем великолепии и с раздутым самомнением, намного грубее какой-нибудь неотесанной деревенщины. Горожанин не чувствует тех связей, тонких нитей, что связывают все сущее в пространстве и во времени, и поэтому ведет себя как слон в посудной лавке. Своими делами и поступками вольно или невольно рвет эти нити и тревожит не те, что нужно. У сельских жителей есть врожденное чутье, подкрепленное местной мифологией, на то, что можно делать, а чего не стоит.
Топаешь ты к примеру, по пустынной лесной дороге. На рыбалку или за грибами, а мож на лесосек - неважно, мало ли дел в лесу летом у человека. И вдруг под уже занесенной для шага ногой замечаешь ты круг, очерченный в дорожной пыли. Горожанин не задумываясь шагнет и почешет себе дальше. Сельский человек как от огня отдернет ногу, даже рискуя потерять равновесие и упасть. Только бы не в круг. Потому как знает - пересечешь черту в пыли, да и прилепится к тебе чужая хворь или еще какое лихо, а тому, кто со знанием этот круг начертил, полегчает. И невдомек горожанину, выслушав приговор врача или сидя в шоке у разбитого автомобиля, что расплачивается он за свою грубость и невежество.
Нашел чужую расческу или заколку - борони тебя бог прикоснуться к ней! Тот кто ее бросил, только этого и ждет. Маешся потом неделю от болей в животе или поноса с температурой. Очень может быть, что виной тому вздувшаяся банка тушенки или несвежие устрицы. Но, глотая пригоршнями аспирин вперемешку с активированным углем, будет, все же, совершенно не лишним заглянуть под кровать или выпотрошить подушку. Так как имеется большая вероятность обнаружить нечто, похожее на засохшие какашки, из которых торчат перья и волосы. Иголки иногда тоже торчат. Если уж нашел, то такую шнягу немедленно кочергой на совок - и в воду. Да не в подзаборную канаву - в воду вольно текучую. Унитаз тож сойдет…
А значит все это - сглаз на тебе был, и неслабый.
Кто-то над этим посмеется. Пусть себе веселится - в своем праве. Но поживи этот зубоскал в таком месте, как наша латгальская глушь, быстро бы понял, что юмора во всем этом мало.
К моей прабабушке, например, шли со всей округи. Кого-то одолела рожа, кто-то несет младенца, что ревет, не переставая, третий день вряд, у другого гадюка укусила корову. Да так, как змей любит - в вымя, и болеет бедная кормилица и подоить ее нельзя - молоко прямо в корове свернулось. Уйдет прабабка Надежда в красный угол, пошепчет под иконой, даст соли щепотку - рожа и сойдет, положит узкую сухую ладонь на лобик - и успокоится малыш. Даст воды склянку, корове вымя обмыть - пошло дело на лад....
Бабушка моя, дочка Надежды, так заговорила однажды мне ноющий зуб, что забыл я о том, какая она, зубная боль, лет на двадцать пять.
Нелегко это - за других просить, и болеет сама потом и день и два, а не помочь не может.
Но есть свет - значит есть и тьма. Есть нечто другое, древнее и черное, что прячется в глухих лесах, заброшенных домах и людских душах. И нет тут никакой борьбы света и тьмы, они равно имеют право на существование, вопрос сводится, как всегда, к человеку - что тебе ближе? Что откинешь, а что примешь? Заранее не предугадать.
В отличие от моих бабок-прабабок, Лешиха в своих заговорах и наговорах обращалась вовсе не к богу. Другая у нее была сила. Древняя, животная. Лешиху побаивались, но когда припрет - шли с дарами и с просьбами. Да с просьбами непростыми, как правило. Присушить кого, или, к примеру, плод в утробе извести. С такими, что к богу обратиться у самого отъявленного мерзавца язык не повернется.