Лешиха сидела в пыли, смотрела вслед и хохотала, ухая как филин и взвизгивая. В веселье участвовала ухмыляющаяся Лешкина голова.
Когда на место происшествия приехал милицейский бобик с унылым и опустошенным Ванькой в обезьяннике, на дороге уже никого не было. Хорошо просматривались пятна влажного песка там, где Лешиха тщательно отскоблила следы крови. Глубокомысленно осмотрев косу, торчащую в сосне и посетовав на отсутствие иных улик, милиция двинулась дальше, в Лешкин дом.
Заехав во двор, они никого не увидели. Постучав для проформы, бывалый сержант толкнул незапертую дверь, и, ударившись в сенях о неизменный ларь с мукой, прошел в горницу.
Лешка восседал во главе стола. Шею украшали широкие крестьянские стежки, сделанные суровой нитью. Между нитками проступали порченным тестом синюшные складки мертвой плоти. Лешка был переодет и причесан, голова через лоб была притянута бечевой к высокой спинке дореволюционного стула. На столе перед ним пАрила тарелка супа, в буром бульоне, мутном от дорожной пыли, плавали разварившиеся березовые листочки и сосновые хвоинки. Лешиха суетливо наливала водку в стоящий тут же граненый стопарик.
- А, Степаныч. - протянула она, искоса глянув на милиционера. - Какой кот тебя занес, али украл что, мой-то?
- Э-э… Да. То есть - нет... - только и смог выдавить из себя видавший виды сержант. Такого он не ожидал.
- Проходи, садись. Да руки вымой, сейчас супа налью. - про водку Лешиха даже не спросила, доставая второй стакан. Подразумевалось, что мужик не пить не может.
- Ты, Лешиха, это… Мужик-то твой. Ну, как это сказать… - милиционер впервые за много лет не знал, что говорить. Покраснев от натуги и признавая свою неспособность разрешить нелепость ситуации, он, сердито сопя, выбрался на улицу.
- Идите, кто. Что хочите, то и говорите. Но этот цирк, - он гневно ткнул пальцем в дверь, - прекратить мне сейчас же!
Свирепо глянув на своих двоих подчиненных, сержант полез в машину к рации, вызывать скорую.
Никто так и не вошел в дом прекращать цирк, пока нашпигованную успокоительным и снотворным Лешиху не вынесли на носилках дюжие санитары скорой. Даже их дубленые нервы сдали маленько - оба сбледнули с лица. Молодая фельдшер прописала сама себе и тут же употребила хорошую дозу валерьянки, ее потряхивало. Милиционеры неловко паковали в целлофан вилы, которые докторша им отдала, как вещдок. Лешиха для надежности насадила голову затылком на длинные зубья, да и закрепила черенок вдоль хребта мужа, протянув вощеную бечеву меж ребер благоверного. Чтоб, стало быть, осанку держал… По некоторой суетливости санитаров можно было предположить, что и у них в машине тоже имеется успокоительное. По собственному рецепту.
В скорой Лешиху определили на лежак по соседству со вторыми носилками, где покоилось, задернутое простыней, тело ее мужа. Притянули ремнями, хоть и лежала она неподвижно, уставившись стеклянными глазами в потолок. Так и укатили они вместе, как молодожены, на старенькой серой “буханке” с красной полосой по борту…
Милиционеры постояли некоторое время, глядя вслед уехавшей “скорой”, думая каждый о своем и об одном и том же одновременно. Потом сержант открыл заднюю дверцу “бобика” и, выпустив арестанта, протянул раскрытую пачку сигарет. Ванька взял и все вчетвером задымили. Долго курили, прежде чем уехать.
Лешку схоронили без жены. Лежала Лешиха в это время в психиатрии. Хоронили в закрытом гробу. Ваньку отпустили под подписку, но и так всем было ясно, что виноваты в случившемся алкоголь и трагическое стечение обстоятельств.
Лешиху выписали через месяц. Вернулась она в свой осиротевший дом. Вроде, стала жить дальше. Только стали замечать люди, что вернулась Лешиха какая-то сама не своя. С одной стороны - какой еще ей быть-то, просто так, небось, в дурдоме не держат. Но все же, все же…
Затворилась Лешиха в своем горе, замкнулась, нелюдимая стала. Появлялась пару раз в продуктовом магазине в Рудушках, где раньше работала, а потом и пропала совсем. Сердобольный Палька, сборщик молока, по своей воле и со своего кошта закидывал ей хлеба и консервов, сахару иногда. Со временем стал он единственным человеком, с которым Лешиха и виделась. А после и он перестал заезжать - молока Лешиха больше не сдавала.
Огород запустила. Неизменное картофельное поле заросло лебедой, да так, что совсем забила трава заморский овощ. На грядках с зеленью только лопухи подорожника да одуванчики и выросли. Хорошие, надо сказать, мясистые. Двор зарос травой, лишь тропинки протоптанные виднелись, к хлеву, да в лес за него. Даже по дороге к уборной колосился нетронутый бурьян.