Между тем стало у нас у всех неладно. В то лето на Янову ночь ударили заморозки аж до трех градусов. Это в конце июня-то. Потом случилась засуха до августа. Причем явления эти носили локальный характер - в округе гремели грозы и лились дожди, а у нас - тучи походят у горизонта, попугают и - ни капельки не упадет. То, что садах да в огородах не померзло в июне, успешно засохло в июле, урожай пропал.
Палька, разъезжая по округе на своей телеге с гремящими бидонами, рассказывал, что молока практически нет, собирать нечего. Молоко кисло прямо под коровами. Жара, конечно - это понятно, но никогда ранее такого не было, даже в самые жаркие года. Умели хозяйки молоко сберечь - из подойника через марлечку в молошник, сосуд такой специальный из жести, да в холодный ручей али в колодец глубокий. И все равно - кисло молочко-то…
Кроме того, жители Рудушек, Андрепны и окрестных хуторов стали жаловаться на зловоние, которое ядовитым облаком спустилось на округу. Кто-то говорил, что от суши в лесах попередохло зверье, кто-то просто крестился и ничего не говорил. Хотя, к слову - лягушки действительно пропали. Ни в озерах, ни в реках, ни в болотах не пело вечерами ни одной зеленой квакушки.
И так во всем в то лето. Рыба не ловилась, травы сохли, скотина ходила голодная. На хуторах случилось аж пять пожаров. Помидоры и огурцы почернели в теплицах и сгнили на корню. Те яблоки, что умудрились-таки созреть, были маленькими и уродливыми, висели, как кукиши на бедных листвой яблонях. При повседневных делах народ калечился и гиб. Кого-то придавило спиленным деревом, кто-то провалился в болото, один мужик умудрился насмерть пораниться косой, которую нес на плече, возвращаясь со скупого сенокоса.
Рудушский поп Миша ходил хмурый, от разговора отнекивался и все больше пропадал в маленькой церквушке, молельной по-нашему, проводя время в бдениях.
Потом потеряла совсем разумение Лешиха. Держали они с мужем корову, пяток свиней и кур, которых не считал никто. Пока лежала Лешиха в больнице, присматривали скотинку соседи - Валька, да Матрена. Было трудновато, конечно - своей, небось, на дворе хватает, но лешкина скотина была обихожена. А тут, при живой хозяйке, стала эта живность страдать. И не молчала при этом.
Скотина орала так, что слышно было в Рудушках, в четырех километрах. В вечерних сумерках эхом разносилось над холмами отчаянное мычание коровы, слышался визг свиней. Через несколько дней терпение жителей лопнуло, и к хутору Лешихи отправилась делегация мужиков, вразумить нерадивую хозяйку. Горе горем, но скотину-то мучить зачем? Пришли, постояли у жердяной ограды. Хмуро смотрели на заросший бурьяном двор, слушали отчаянный крик давно недоенной и непоенной коровы. Стараясь не смотреть друг на друга ждали, кто первый шагнет на территорию хутора, смоля одну папиросу за другой, похекивая да поплевывая. Никто не решился, и так и не смог объяснить обуявший его тогда, у темного и молчаливого деревенского дома страх, переходящий в ужас.Так и ушли ни с чем, напились в тот вечер вдрызг, даже малопьющие. Скотина скоро умолкла.
Больше никто не заходил к Лешихе. Поползли пересуды. Говорил народ - едешь мимо дома Лешкиного по вечери - окна темные, труба не куриться. Падалью да гнилью смердит. Кто посмелей, - Витька-то к примеру, Колыванов, подошел как-то, заглянул в оконце. Страх, говорит, божий. Сидит мол, Лешиха впотьмах где-то в углу, бормочет что-то, глазищи только зыркают. Почернела, стала лохматая да зубастая - зубищи за губами уже не прячутся, выпирают, как покосившийся частокол. Так глянула на Витькину физиономию в оконце, что того чуть Кондратий не обнял.
Может, врал, Витька-то… Только заикаться стал маленько взаправду.
Последней к Лешихе в дом заходила почтальонка наша, поселковая, Верочка. Долго потом бабушка ее чаем успокаивающим и каплями отпаивала, когда появилась Верочка, сама не своя, на пороге нашего хутора.
Говорит, письмо пришло, да пенсия подошла Лешихе. Делать нечего - села на велосипед да и поехала, хоть и не хотелось. Стучалась Верочка долго, никто из глубины дома не вышел. Решила зайти в сени, да оставить корреспонденцию где-нибудь на видном месте. Воров не боялась, такого, чтоб из дома что украли, и не знали в те времена, двери не запирались. Только положила бумаги на ларь, да прижала пустой крынкой, как на ее плечо опустилась сзади костистая ладонь. Верочка не слышала, чтобы кто-то подходил, и от неожиданности крикнула в голос и подпрыгнула. Когда обернулась, обдало ее волной зловония. Перед ней стояла Лешиха, но это была не та цветущая женщина среднего возраста, к которой Верочка бегала в магазин за продуктами когда-то. Кожа на лице стала желтая, какая-то пористая на вид, как молодой сыр. Брови сделались косматыми, из-под них сверкали глаза совершенно дикого вида - в одном зрачок был с булавочную головку, во втором - до краев радужки. Цвет глаз стал гнилостно-зеленым, хотя раньше щеголяла Лешиха небесно-голубыми очами.