- И мне ниче тама. - продолжила лешкина голова сипеть. - Только сыро. И тесно. И червяки ужо больно одолели. Попробуешь, мож?
Вилы скакнули еще раз и теперь мутные бельма смотрели прямо в ошалевшие ванькины глаза. В уголке правого проворно извивался тоненький червячок.
- Айда со мной. Ты ж меня туда спровадил, вот сам и попробуешь, каково это.
Несмотря на паралич, Ванька неистово затряс головой. Страшный смысл слов, вылетевших из гнилого рта вполне до него дошел. Составить компанию Лешке Ваня не хотел. Совсем нет.
- Да ладно тебе, не тушуйся. Не страшно совсем. Затемнело, сверкнуло - и все. Давай, пошли. Давай-давай.
Ванка почуял, как что-то ухватило его за лодыжки. Корни. Белесые корни, скользкие, сочащиеся то ли соком, то ли гноем, выпростались из-под прелой листвы и обвили ванькины сапоги. Ванька судорожно, со всхлипом дернул одной ногой, другой - без толку. Корни держали намертво. Парень забился, как птица в силках, не устоял и плашмя рухнул рядом с цветастым пакетом, полным лисичек.
Упал на что-то неожиданно мягкое. Вроде только что стоял на палой листве орешника, под которым был крепкий, надежный суглинок. Ан нет - лежал теперь Ванька на чем-то, напоминающем влажный мох. Инстинктивно выставленные в падении вперед руки по плечи погрузились во влажную гниль. В запястья вцепились когтистые пальцы и потянули вниз. Ванька завопил так, что сорвал голос. Крик перешел в писк, который захлебнулся, когда Ваньку с головой затянуло в мох. Он чувствовал, как мох наползает ему на плечи, на затылок, заталкивая глубже. Не было чем дышать и все очень походило на то, что пришел конец. Тут на Ваньку снизошло некоторое спокойствие - видимо, наступил шок, сознание не справилось с осмыслением происходящего и впало в ступор. Ванька вроде все понимал, но никакого эмоционального отклика уже не было. Он наблюдал как бы со стороны, как молодого парня затягивает в мох, а в перспективе, если верить страшному знакомцу - на тот свет, и понимал, что такого быть не может. Все это не стыкуется с советской действительностью. Никак. Но, тем не менее, это происходит. Ванька чувствовал, как тонкие, жесткие, как толстая леса, корешки проникают под рубаху, прокалывают кожу и прорастают прямо в тело. Горько подумалось, что это - все, и его больше не будет… Остануться Ленка и Шурка полными сиротами, пойдут по детским домам. Все из-за него. Не уберег, не оборонил от жестокого мира, как должен был. Встали перед ним образы - серьезная отличница Лена, серые мамкины глаза прячутся за оправой очков и шаловливая непоседа Шурочка с вечно исцарапанными коленками и извазюканной конопатой мордашкой. Горячие слезы кипятком прошли по слезным каналам, как вода по иссохшему руслу. Ванька не плакал лет с трех и теперь не только глаза - все лицо жгло так, что казалось он может подсушить мох, в который была погружена ванькина физиономия. Он взмолился безмолвно, и не была эта молитва направлена ни к кому лично и в то же время ко всем сразу. Все слилось в ней: и чувство вины и просьба о прощении, и самое главное - горячая любовь к двум девочкам, вся жизнь которых без него будет сломана…
Его услышали. Стало тепло и легко. Когтистые лапы разжались и выпустили руки. Прозвучал утробный стон, полный досады и перестало его тянуть вниз. И было это последнее, что он услышал - милосердное беспамятство смыло все черной волной.
Очнулся Ванька от того, что задыхаться стал. С превеликим трудом, криками и слезами сумел выбраться из-под полуметрового слоя сырого мха. Грибным ножиком резал корешки, что опутали все тело, с воплями выдирая их из-под кожи, где уже успели прорасти. Пополз туда, где, как ему казалось, оставил он трактор. Полз, пока были силы, потом потерял сознание опять.
Нашли его, облепленного мхом и опутанного кореньями, утром на обочине дороги. Свезли в больничку врайцентр. Как только чуть очухался, приезжала к нему милиция. Трактор-то пропал. Ванька, понимая, что в то, что случилось, никто никогда не поверит, твердил, что поехал за грибами и заплутал. Где трактор - не знает. Как выбрался - не помнит… Приезжал на разговор председатель колхоза. Выслушав ту же историю, неопределенно хмыкнул и пожелав выздоровления, убыл восвояси.
Председатель очень хорошо относился к Ваньке. Знал, как тот в одиночку вырастил двух сестер. Осиротели они рано. Ваньке было четырнадцать, сестренкам - четыре и шесть. Ванькина сердобольная учительница русского языка формально стала опекуном, чтобы не раскидали детей по детским домам, но помочь более ничем не могла - у самой семеро по лавкам. Так и стали жить дальше втроем в опустевшем родительском доме. Жили не не хуторе, а в райцентре, на людях. Но никто не сообщил властям, что опекунство-то формальное и живут дети сами по себе. Понимали все, люди-то…