Когда в Намюр прибыл канцлер Ратбод и проглядел эти списки, он понял, что Ренье приготовился отбыть в мир иной, и на лице его появилось мрачное, недовольное выражение. Ратбод, епископ Трирский, не испытывал сочувствия к Длинной Шее, но он был сторонником союза с франками и понимал, что если Ренье сейчас умрет и к власти придет его сын Гизельберт, то это повлечет переход Лотарингии на сторону германцев. И тогда ему, Ратбоду, придется туго. Поэтому он привез в Намюр всех известных лекарей и, пригрозив им, велел сотворить чудо и спасти герцога. Ренье должен был жить либо до того, как перед смертью завещает все свои владения Карлу Простоватому в обход прав Гизельберта, либо — и этот вариант больше устраивал канцлера — оставит своим наследником кого-то, кто достаточно влиятелен и силен, чтобы стать герцогом, но при этом остаться верным вассальному договору Ренье с Каролингом.
И у Ратбода даже была кандидатура на этот пост — Рикуин Верденский, глава арденнского рода, человек могущественный, пользующийся уважением в среде лотарингской знати и вполне заслуживающий принять из рук Ренье герцогскую корону.
И Ратбод развил лихорадочную деятельность. Пока знаменитые доктора колдовали над полуживым Ренье, пускали ему кровь, пичкали травяными настоями, а все церкви герцогства денно и нощно молились за жизнь герцога, канцлер рассылал повсюду гонцов, вел переговоры, запугивал, задабривал, одаривал. И он молил о чуде, молил, чтобы Длинная Шея выжил или продержался до тех пор, пока не будет решен вопрос с управлением герцогства. И, видимо, молитвы достойного прелата были услышаны, ибо уже в конце февраля стало ясно, что кризис у Ренье миновал.
Весна настала ранняя, и хотя постоянно шли дожди, Ренье полюбил сидеть в кресле на открытой галерее замка, смотреть, как медленно текут воды серой ленты Мааса.
— Вы еще поборетесь, мессир, — убеждал его Ратбод, хотя, глядя на укутанные в меха мощи, прикидывал в уме, сколько еще протянет эта живая развалина.
За два месяца болезни Ренье заметно изменился, стал похож на глубокого старца, абсолютно облысевшего, с выпавшими зубами и запавшим ртом. И хотя сердце его начало работать без перебоев и он даже пытался шевелить онемевшей рукой, но лицо его по-прежнему оставалось перекошенным, говорил он невнятно, и с неподвижно опущенного уголка рта то и дело стекала слюна, которую бережно вытирал приставленный по уходу за Ренье домашний раб.
И тем не менее Ратбод твердил:
— Вам нужен покой, хороший уход и легкая, сытная пища. И вы оправитесь. Ваша рука уже действует, скоро оживет и нога. Вы начнете двигаться. И жизнь вернется к вам: ваш гороскоп говорит, что в ближайшее время вам ничто не угрожает, а значит, с Божьей помощью вы пойдете на поправку.
От этих разговоров Ренье приходил в прекрасное расположение духа. Ратбод в расшитой жемчугом сутане и опушенной куничьим мехом плоской шапочке сидел подле Ренье. Несмотря на мягкость мартовского солнца, пот градом катился с его лица, ткань сутаны натягивалась на распухшем, как опара, брюхе. Трудно было поверить, что в этом неповоротливом человеке таилось столько энергии, и тем не менее именно неуемная энергия действовала на Ренье благотворно, заставляла волноваться, интересоваться делами, чувствовать себя живым и нужным. Он с охотой ставил свою печать под протягиваемыми Ратбодом свитками документов, он даже полюбил это занятие, оно позволяло ему по-прежнему чувствовать себя значимым и великим. И он проглядывал свитки, вникал во все дела, просматривал счета.
Порой Ратбод заговаривал с ним о Гизельберте. Тот опять вызвал неудовольствие лотарингцев, проведя Рождество при дворе Генриха Птицелова. И те из соотечественников, которые признали власть франкского Карла — а их большинство, — тревожатся, к чему приведет явная симпатия сына Ренье к германскому двору.
Длинная Шея понимал, куда клонит Ратбод. Гизельберт — его единственный законный сын. Наследник. И если он откажется присягнуть Каролингу и решит пойти на союз с германцами — это может вызвать войну между Германией и Францией, что будет означать и раздел Лотарингии. А ведь он, Ренье, потратил целую жизнь, чтобы сохранить за собой и своими потомками эти земли.
— Гизельберт еще не прибыл?
Обычный вопрос герцога, заданный без интереса. Ренье и хотел, и не хотел видеть сына. Отцовских чувств к Гизельберту он не испытывал, но разум говорил: это единственный наследник.
Ратбод улыбался сладко, но в заплывших жиром глазках прятался недобрый огонек.
— Увы, мессир, Гизельберт — скверный юноша, недостойный такого отца, как вы. — Он говорил без обиняков. Знал, что Ренье это не заденет. — Мы уже неоднократно посылали за ним. Но он остается в своем городе Меце, куда созвал своих сторонников. Видимо, Гизельберт только и ждет известия о вашей кончине, когда сможет надеть на чело герцогский обруч Лота-рингии.
Подвижная половина лица Ренье начинала скалиться.
— Пес. Волчонок. Прокляну!..
От ярости он пускал струйку слюны, от которой на его плече образовалось влажное пятно. Раб спешил ее промакнуть, но Ренье даже не замечал этого, погруженный в свои мысли.
Он никогда не любил сына, вернее, почти не знал. С детства мальчик рос у чужих людей, и Ренье не интересовался ребенком. Пока тот не стал достаточно взрослым, чтобы начать открыто выражать неповиновение родителю. Мать его, тихая герцогиня Альбрада, уже умерла, и дерзкий мальчишка словно стремился напомнить Ренье, что он хоть перед кем-то в этом мире имеет обязанности. И как ни странно, поначалу это даже импонировало Ренье. В Гизельберте были сила, дерзость, упорство. Но Гизельберт словно поставил своей целью приносить неприятности отцу. Раньше Ренье не раз говаривал, что лишит сына наследства, что никогда не отдаст ему короны с таким трудом добытого герцогства. И был искренен как в этом желании, так и в неприязни к сыну. Но все же сейчас он отчаянно хотел, чтобы именно он, продолжатель его рода, остался его наследником. И именно об этом он тоскливо говорил канцлеру. Знать, что Лотарингия останется его потомству, для Ренье было неимоверно важно.
— Король Карл скорее поддержит другую кандидатуру, — осторожно замечал Ратбод. — Кандидатуру Рикуина Верденского — умного и осторожного политика и преданного Франции человека. Да и многие из лотарингской знати готовы присягнуть ему.
Ренье понимал, что это был бы наилучший выход, но мрачнел.
— Рикуин из Арденнского рода ни на йоту не связан со мной. А я желал бы передать власть своему потомку.
Ратбод по-прежнему сидел, развалясь в кресле подле герцога, и как бы лениво, но на самом деле очень зорко следил за выражением глаз герцога.
— Если дело только в этом, то Рикуин из Вердена вам вполне может подойти.
Ренье чуть приподнимал правую, вновь начавшую жить руку, что было свидетельством его неимоверного волнения.
Тогда канцлер, сладко улыбаясь, пояснял:
— У Рикуина есть сын — шестилетний Оттон. Если обручить его с вашей дочерью от второго брака, то Рикуин до их совершеннолетия может быть регентом. Но уж ваш внук от этого союза будет законным правителем и даст Лотарингии продление вашего рода.
Ренье не удивило, откуда Ратбод Трирский знает, что у него есть дочь. Канцлер всегда знал все. Да разве недавно он сам не настаивал на возвращении Эммы с дочерью? То, что у него есть еще и дочь, вдруг стало неимоверно важным для Ренье, и он даже стал сожалеть, что столь долго скрывал этот факт от подданных. Воистину — выживет он или умрет, — но ему следует исправить эту ошибку. О его жене никто уже не упоминает как о бывшей наложнице Роллона. Даже сам Карл, узнав, что с ее помощью в Лотарингии может править Рикуин, а не Гизельберт, поспешит признать ее. Ах, если бы ранее… Но сейчас, когда Ренье столь слаб и наполовину труп, он уже не помышлял, как ранее, о короне. А вот дочь…