Едва обоз въехал во двор монастыря и еле Эмма успела обмолвиться парой слов с Эвраром, как королева уже велела ей следовать за собой. Удивительно, сколько энергии было в этой нетерпеливой девушке. Все вокруг нее ходило ходуном: она приказала внести свои сундуки, наскоро опустила колени перед настоятелем, облобызав его перстень, тут же справилась о святом отшельнике из пещеры и одновременно велела приготовить поесть для своих болонок. Лакеи несли за ней их, штук двенадцать, не менее — надушенных, с ленточками, важно восседавших на подушечках и брезгливо потявкивавших на незнакомых людей. Герлок глядела на них как на нечто невиданное. После арденнских овчарок Эврара эти ей казались едва ли не эльфийскими существами и привели девочку в неописуемый восторг, что расположило к ней королеву.
Эмма проследовала за Этгивой, которая, держа Герлок за руку, поднималась по узенькой лестнице с низким сводом. Герлок беспечно лепетала, вмиг проникнувшись симпатией к такой нарядной и милой девушке и не особенно представляя, кем является ее новая подружка. Эмма, заметив это, вспомнила, как ее дитя, словно сердцем, сразу определяла, кто ей друг, а кто — враг. И ни разу не ошиблась. Видно, небо наделило ее девочку этим редким даром, и Эмма была рада за нее, от всей души надеясь, что, возможно, это убережет Герлок от тех ошибок, которые так неосмотрительно всю жизнь совершала ее мать.
Герлок казалась веселой и беспечной, но, войдя в покой монастырской опочивальни, которую настоятель услужливо представил почетной гостье, девочка заволновалась, стала спрашивать, где ее Мумма. Успокоилась, лишь завидев няньку.
— Она будет со мной, — не терпящим возражений тоном сказала малышка королеве, так, как обычно любила приказывать всем в Белом Колодце. Эмма была даже смущена, но Этгива только смеялась.
Мумма также держалась запросто, словно недопонимала, к какой высокородной особе попала. Больше почтения отдавала Эмма и, оглядев опочивальню, спросила, где же будут они с девочкой спать. Ей еще трудно было понять, что в аббатстве не принято всем спать скопом, недоуменно пожимала плечами. Но что ее поразило, так это обилие тканей, какие тут же стала доставать из сундуков королева. Ничего подобного в арденнской глуши и представить не могли. У Эммы тоже невольно забилось сердце. Золотой алтабас, узорчатая парча, мягкий бархат, слабо мерцающий шелк. И всевозможные прикрасы — пряжки, фибулы, тесьма, бахрома, меховые горжетки. Дыхание перехватывало от подобного великолепия. Как же долго она была лишена всего этого!
В Эмме опять стало оживать желание быть прекрасной, обворожительной, восхитительной. Невольно развеселилась, разглядывала предоставленное в ее распоряжение богатство. Чувствовала, что для Этгивы все это — просто игра, возможность развлечься. И ничего не имела против. Но все же осмелилась сделать несколько замечаний, стремясь проявить собственный вкус. У Этгивы было явное пристрастие к ярким, кричащим тканям самых немыслимых расцветок и цвето-сочетаний. Эмма же знала, что ее внешность сама по себе достаточно выразительна, чтобы не переусердствовать в излишней пышности и не затмить свою природную красоту, а лишь подчеркнуть. Поэтому мягко сдерживала пыл королевы, стремясь полагаться на свой вкус. Однако до чего же было упоительно вновь выбирать, наслаждаться, испытывать радостное возбуждение от предоставленного в ее распоряжение. Она стала радостно смеяться, облекая себя в нежно-шафрановый шелк, накидывая на плечи серебристые ткани с ворсом.
Служанки и портнихи так и вились вокруг нее. Этгива следила за всем с видом знатока. Давала советы, к которым Эмма не могла не прислушиваться. Широкие рукава уже не в моде, зато шьют их гораздо длиннее, почти до пальцев, и поверх надевают золотые браслеты. Да и широкий покрой теперь более годится для пожилых матрон, а молодым дамам принято носить более приталенные фасоны, что позволяет подчеркивать грудь, изящество стана, а пояса сейчас положено опускать на бедра и завязывать узлом впереди, немного ниже живота, но так, чтобы непременно спускались длинные концы. Эмма с жадностью вникала во все эти новшества, хотя порой смущалась, когда Этгива приходила в ужас при виде ее огрубевших от работы рук или с интересом разглядывала шрам на ее груди. Но в основном юная королева продолжала беспечно болтать, и вид у нее был словно у девочки, получившей новую куклу.
— Мы с вами произведем фурор, герцогиня. И супругу моему придется считаться, что именно я нашла вас и наследницу Лотарингии.
Наследница же Лотарингии, наевшись сладких булочек и измазавшись кремом, начинала уже дремать. В Арденнах не было принято засиживаться допоздна. Здесь же Эмме даже не позволили самой помыть и уложить спать дочь.
— Бог мой, мадам! Вам надо привыкать, что эта забота отныне ляжет на слуг. Или хотя бы на эту вашу девку. А сейчас вы расскажете мне все-все о себе.
«Все-все» Эмма рассказывать не собиралась. Ограничилась лишь кратким повествованием, как жила в лесу. Этгива начала болтать сама, о себе, о последних интригах. Эмма поневоле прислушивалась. В цветастом потоке речей королевы улавливала то, что могло ее заинтересовать. Выходит, Карл уже во всеуслышание объявил ее своей племянницей, отстаивает права ее дочери на наследство, даже в Лотарингию прибыл именно за этим. На Рождество у них запланирована новая присяга от Ренье, на которой будет присутствовать почти вся лотарингская знать, дабы убедиться о влиянии Каролинга на их земли. К тому же теперь, когда нашлась дочь Ренье, наверное, состоится и обручение Адели с сыном графа Верденского. О, мадам помнит его? Да, конечно, Рикуин — достойный феодал, с которым считаются в Лотарингии. Не менее, чем с сыном Длинной Шеи — Гизельбертом.
Почему мадам хмурится? О, ей не стоит тревожиться предъявлением прав со стороны принца. Ведь уже повсеместно известно, что Длинная Шея отрекся от него. И принц не решится сейчас поднимать мятеж против отца. Во-первых, потому, что, говорят, он болен, а во-вторых, он начисто лишен поддержки своего основного покровителя — германского короля Генриха, который еле успевает отбиваться от венгерских набегов. Самой же королеве сын Ренье казался милым и неопасным юношей.
Порочным — тут спору нет. Он даже стал любовником ее супруга, чтобы заполучить во владение город Мец. Но это не помешало ему по-прежнему слыть самым обворожительным соблазнителем девиц, а последней жертвой его стала даже родственница графа Верденского, некая Альдегунда, которую он увел едва ли не из-под венца. Правда, потом он поступил с ней благородно, даже обеспечил приданым и выдал замуж, а ведь обычно он просто выгоняет своих сожительниц. Ужасный тип, хотя в обаянии ему не откажешь. Говорят, сейчас он хворает. Где-то повредил ногу, и рана загноилась. Может, и не выживет. А если и выдюжит, то навряд ли осмелится прибыть в Стене на присягу. Ведь Ренье отрекся от него и проклял.
Этгиве было жаль молодого принца. Ведь с ним всегда так весело и интересно. И она готова даже сквозь пальцы глядеть на шашни с ее венценосным супругом. А ведь и Гизельберт тоже разыскивал Адель — словно вдруг вспомнила Этгива. Приезжал не так давно, расспрашивал. И между делом опять очаровал Карла. Но ей все равно. Не он, так другой. Ее супруг любит исключительно мужчин.
Эмма вдруг заметила невольную грусть в голосе королевы. Такой обаятельной, живой, простодушной, но явно не интересовавшей супруга. Влюблена ли она в Карла? Этгиву даже удивил вопрос Эммы. При чем здесь любовь? Она рождена для высшей доли. Она — королева и должна дать трону наследника. Если ее супруг наконец-то решится. И опять невольный вздох. Этой юной женщине хотелось иметь детей. Даже то, как она сюсюкала со своими болонками, выдавало томящееся стремление быть с кем-то нежной. И ее симпатия к Герлок-Адели была также сродни этому чувству.
Эмма прониклась жалостью к королеве. Но Этгива сразу заметила это. При всей своей легкомысленности она была на редкость наблюдательна. Высокомерно вскинула голову, потом стала смеяться, заговорила о другом. Рассказала, что Карл в этот раз опасался ехать в Лотарингию. Ему-де нагадали, что он закончит жизнь в плену. А ведь он всегда побаивался Ренье. Пока не понял, как тот болен. Но все же Карл захватил своих личных охранников, каждый из которых опытный воин. Их называют рыцарями, все они, как на подбор, великаны, и во владении оружием им нет равных. С ними Карл чувствует себя спокойнее, да к тому же они зависят от него и преданы ему до конца.