Эдвард глумливо хихикнул, протянул руку и резко сдернул с невесты покрывало, после чего отбросил небрежно легкую ткань в сторону. Джемма в великолепном наряде оказалась открыта взорам гостей и жениха: ее лицо полыхало не хуже алого атласа платья, глаза сверкали гневом, а любовно уложенная матерью прическа от бесцеремонного жеста Эдварда растрепалась и превратилась в воронье гнездо.
Девушка часто дышала, сжимала руки перед собой, пытаясь сдержаться и не устроить истерику, и кривила губы в подобии улыбки. Жених, ничуть не смущенный содеянным, окинул ее скептическим взглядом и произнес достаточно громко:
- Хм, и правда, повид...Джемма, то есть. Не Ольгерда, к сожалению – добавил он тише, но все в зале услышали.
Священник, закатив глаза в досаде, понял, что надо торопиться:
-Жених подтвердил перед богами личность невесты. Ошибки нет! И теперь…
Тут Эдвард снова встрял, грубо прерывая пафосное выступление ведущего:
- Нет, Ваше святейшество, ошибка есть, но нет времени ее исправлять, поэтому…
-Объявляю вас мужем и женой! Обменяйтесь браслетами как символом вашей связи перед богами и людьми и бремени супружеского долга, который отныне станет для вас единым! – скороговоркой прервал его первосвященник, которому до смерти надоел этот бардак.
Готфрид Мюнцер, мрачный, как на похоронах, что-то прошипел жениху и ткнул его в спину подносом с золотыми изящными браслетами. Эдвард повернулся и, неловко взмахнув рукой, выбил ношу из рук кузена.
Поднос и браслеты со звоном упали на каменный пол и раскатились в стороны. В храме разом стало тихо. Мать жениха, маркиза Витгоф, со стоном начала заваливаться на побагровевшего от гнева (или стыда?) мужа, мать невесты тихо завыла, сжимая зубами платок, а граф Иван Вольский опустил голову на руки.
Кузен жениха бросился подбирать браслеты, ему помогал кто-то из сидящих в первом ряду гостей, а священник снова закатил глаза: такого безобразия на свадьбах он не помнил.
Падение брачных браслетов – дурная примета, случайно ли это произошло или умышленно, неважно, в этом жрец увидел перст божий, но ему настоятельно посоветовали освятить этот брак, поэтому служитель богов терпеливо ждал, когда браслеты найдут, и вновь, уже молча, указал жениху на необходимость довести церемонию до конца.
Джемма теперь была белее мела, а Эдвард ухмылялся, глядя ей в глаза. Он не сделал даже намека на попытку вернуть символы их брака на место. Когда Готфрид вновь подал жениху поднос, граф Брау небрежно, двумя пальцами одной руки взял меньший, также двумя пальцами другой – руку невесты, постоял долгую для всех минуту и …, раскрыв украшение, защелкнул-таки его на запястье жены.
Джемма, взглянув на символ супружества, судорожно выдохнула, заметно трясущимися руками взяла с подноса мужской браслет и, робко улыбаясь, потянулась с ним к жениху, демонстративно сложившему на груди руки и безучастно смотрящему на неё.
Первое прикосновение невесты Эдвард проигнорировал, и Джемме пришлось приложить немалые усилия, чтобы разорвать захват и завладеть одной рукой блондина. Она чуть ли не рыдала, пытаясь удержать его руку и умоляюще глядя на жениха, а Эдвард сопротивлялся, не давая ей возможности завладеть своей конечностью. В храме напряжение можно было резать ножом!
Невиданное противостояние молодоженов продолжалось: Джемма тянула к себе руку Эдварда, тот притягивал ее назад вместе с кусающей губы и откровенно уже плачущей девушкой.
Наконец, граф Вольский не выдержал, вскочил и крикнул на весь храм:
–Эдвард, прекрати балаган! Прошу тебя...– закончил он тише, садясь и откидываясь на спинку сиденья. Сула Ньяри рядом с ним беззвучно лила слезы, маркиза Витгоф окаменела чуть дальше, а отец жениха невидяще взирал на статуи богов.
Эдвард медленно оглядел родню, зал, потом – жену и стоявшего рядом кузена, негодующе скрипящего зубами, и сдался, позволив анатолийке вцепиться в свою руку... В полной тишине Джемма смогла, наконец, надеть на мужа брачный браслет.
Жрец облегченно вздохнул, скороговоркой объявил окончание церемонии и шустро скрылся в храмовом пределе. В гостевой зоне раздались было нестройные хлопки и несмелые поздравительные реплики, но быстро прекратились, потому что Эдвард Брау широкими шагами двинулся к центральному входу в храм, а его новоиспеченная жена, подхватив юбки, посеменила следом.