…Отец Алеся в эти дни тоже был в тревоге. Как поступить? И какой же дьявол подтолкнул под ребро свояка, полез к немцам, как та муха в смолу. Неужели не понимает, что в беду попал? После долгих раздумий решил Прокоп не открывать пока позорной тайны людям, пойти самому к Макару и там по-свойски, откровенно обо всем поговорить.
Сказано — сделано. Выбрал свободный день — как раз была суббота — и после полудня отправился в Ляховичи. Алеся в это время не было дома, он собирал бобовник на болоте. Вернулся с тяжелой вязанкой. Узнав от матери, где отец, мальчик встревожился не на шутку. Понимал: не получится у отца с дядькой свойского разговора.
Быстренько переоделся он в чистую одежку и, сунув револьвер в карман, выскочил на дорогу, что вела в Ляховичи.
Но парнишка опоздал. Там уже разворачивались такие события, что земля ходила ходуном.
…Прокоп увидал свояка во дворе. Тот обтесывал большую колоду, собирался, видно, менять в хате нижний венец сруба.
— Здорово, Макар!
Макар искоса глянул на гостя, хмуро кивнул:
— Здорово, Прокоп. — Он отложил в сторонку топор, присел на колоду. — Садись, свояк. Правды в ногах нет.
Макар предложил отцу закурить, насыпал в закрутку мелкой отборной махорки.
— Еще наша, советская? — спросил Прокоп.
— Кончается, — не поднимая глаз, буркнул Макар. — Что тогда в кисет насыпать? Черт его знает. Хоть суши ольховые листья…
— Ой не прибедняйся, свояк, — пошел напрямик Прокоп. — Всегда-то ты ноешь. Все тебе мало.
Макар недобро посмотрел на Прокопа, ухмыльнулся в усы, проворчал:
— Не учи меня. И свои подковырки оставь!
— Авось, свояк, и поучу. Уж ты не сердись, что скажу правду. Нельзя так жить, как ты живешь. Опомнись…
— Что-о? — взъярился Макар. Руки его затряслись, табак просыпался. — Так это ты за мной следишь? И теперь пришел выведывать? Гад ты, гад подколодный. А ну выметайся с моего двора!
Макар вскочил и бросился к топору.
Прокоп не ожидал, что свояк так разъярится. Он не успел отскочить в сторону — и топор врезался в каблук сапога. Если бы чуть выше — тут и сел бы отец в окровавленный песок. Но убегать, как трус, Прокоп не стал. Он подлетел к Макару, и они схватились за грудки. Прокоп подмял Макара под себя, и тот взревел, стараясь освободиться.
Из хаты выбежали два сына Макара, парни-подростки, бросились на подмогу отцу. Один из парней схватил Прокопа за ноги, другой стал молотить его кулаками по спине, по голове. Теперь отец оказался под Макаром.
— Бейте, сынки, окаянного, насмерть бейте! Теперь наша сила, наша правда. Сдохнет — туда ему и дорога! Указчик нашелся!..
Песок набился в рот и в нос Прокопа, он задыхался. Неожиданно во двор ворвались полицаи. Схватили Прокопа, связали ему руки и повели по селу.
А в это время Алесь уже был в Ляховичах. Увидел людей на улице, услышал возбужденный говор. От недоброго предчувствия ворохнулось сердце. Кинулся через чей-то незнакомый двор на середину села. Притаился у забора, лег в крапиву и стал следить, что делается на улице.
Вот появились полицаи с карабинами и повязками на рукавах. На головах пилотки. И среди них, задыхаясь и кашляя, медленно брел отец. Голова его низко опущена, лицо окровавлено, все в грязи, новая сатиновая рубаха разорвана.
Алесь заплакал. «Что я наделал? Зачем взял револьвер, зачем?» — корил он себя. В голове одна мысль: «Что будет с отцом?» Так пролежал Алесь в траве до самого вечера — показываться здесь ему сейчас небезопасно.
Дома Алесь ничего не сказал матери про беду. Думал: лучше после, может, еще что изменится, может, отец убежит от полицаев или его отпустят.
Но назавтра уже весь Сырой Бор гудел новостью: Прокоп Каляда арестован!
Подробностей никто не знал. Говорили: вина, мол, его небольшая — со свояком подрался. С кем не бывает. За это немцы карать не будут. Подержат день-два в остроге и выпустят. А Алесь понимал: Макар не пощадит отца, не пощадят его и немцы.
На третий день мать отправилась в Митковичи, где помешалась местная тюрьма, понесла мужу передачу. Низко кланяясь, милостью божией просила охранников передать ему какой-никакой деревенский харч.
Передачу охранники взяли, а через полчаса оповестили, что Прокопа Каляды в остроге нет.
— Как нет? — не поняла мать. — Разве его выпустили?
— Сказано — нет, значит — нет, — развел руками полицай.