Хотелось плакать. Но глаза, как назло, словно пересохли.
— Кто я такая? — настойчиво спросила она, обвивая руками его шею. — Кто я тебе? Почему твои… друзья — откуда они все меня знают?
Он не стал отвечать. Честно говоря, она и не ждала ответа. Она ждала совсем другого…
Ставни, повинуясь движению его руки, захлопнулись, белое платье скользнуло прочь с тела, и спина утонула в пушистом ворсе под тяжестью горячего мужского тела, покрываясь мурашками от его обжигающих поцелуев…
А потом они ещё долго лежали в обнимку и смотрели на пляшущие в камине языки пламени. Она вдыхала терпкий запах его тела и вслушивалась в его слова, которые он повторял снова и снова, словно заклинание:
— Вспомни, Аннушка… Восемьдесят три года назад. Наша ошибка. Последствия. Гнев ковена. Наказание… Вспомни.
И она закрывала глаза, и вспоминала. Каждый образ, каждую фразу приходилось силой вытягивать из тумана памяти.
Просторный, но полутёмный зал со сводчатыми потолками, древний, как и само колдовское сообщество. Десятки фигур в тёмных мантиях, десятки пар глаз, глядящих с осуждением, десятки требующих возмездия голосов…
Она перевернулась на бок и уткнулась лицом ему в шею. Широкая крепкая ладонь бережно скользнула по её распущенным каштановым волосам.
— Это правда была наша вина?
— Как сказать, — с заминкой отозвался он. — Это случилось из-за наших с тобой действий; но никто тогда не мог предположить, что последствия будут такими. Мы просто сделали трудный выбор, и он оказался неверным. Чудовищно неверным…
Чёрная мантия путается под ногами, мешается. Она никогда терпеть не могла чёрный цвет. Магические оковы больно жгут руки, ноги и шею.
«Аннушка!..» — его крик полон отчаяния. — «Отпустите её! Это я, я один во всём виноват! Не трогайте её!»
Слёзы катятся по щекам, обжигают пуще оков. Губы безостановочно и беззвучно шепчут его имя.
— Гриша…
— Вспомнила! — грустно улыбнулся он.
— Что они наделали… Они сделали только хуже… Ковен обречён.
— Ковена не существует уже больше трёх десятков лет, Аннушка.
— Но наше наказание… Срок уже давно прошёл. А чары могли снять только они!
— То-то и оно, родная, — тихо отозвался он и мягко прикоснулся губами к её лбу у границы волос. — То-то и оно.
Голос верховного чародея звенит гневом, отдаётся зловещим эхом от древних каменных стен.
«Признаются виновными… Чародей Григорий и его супруга чародейка Анна… Вместе со своими многочисленными подельниками… Поимённо…»
И грохочут, вонзаясь иголками в сердце, имена людей — близкие и любимые имена.
— Барт… — слёзы всё же наполнили глаза, защипали уголки. — Барт и остальные ребята, там внизу, на лужайке… Молили помочь тебе. Сказали, что за себя уже не просят. Вот только что я могу… Что, Гриша?..
И, уже не в силах сдерживаться, она разрыдалась, прижимаясь к мужу так крепко, словно пытаясь проникнуть внутрь, под его кожу, укрыться там от страшной догадки.
— Ничего, — сумрачно произнёс он, поглаживая её по спине. — Ничего из того, что мне приходит в голову. Но ты всегда была умнее и талантливее меня, Аннушка. Если кто и сможет что-нибудь сделать…
«Чародей Григорий с вышеперечисленными подельниками приговаривается к заточению в лесной глуши без права покидать границы означенной территории, без права контакта с другими чародеями и людьми».
— Мы можем, — Аня судорожно вздохнула, нащупала за спиной своё белое платье и тщательно стёрла им слёзы с лица. — Мы теперь вместе, Гриш, мы всё сможем.
— Вообще-то…
— Ведь ковена больше нет — значит, чары ослабли, правда? Ведь ты можешь выходить за границы, можешь разговаривать с людьми?
— Нет, Аннушка. Я лишь могу плутать по миру во снах, и не более. Я знаю, что происходит в мире, я подглядел у людей несколько бытовых хитростей — но там я бесплотный дух, и только лишь. Не думаешь же ты, будто за столько лет я не пытался…
«Чародейка Анна приговаривается к забвению».
Страшный, негодующий Гришин крик несётся по залу ковена. Забвение — высшая мера наказания для бессмертного чародея.
«Протестую!» — старушка Хельга рискует положением и авторитетом, защищая провинившихся. — «Молодая семья — дайте им послабление. Дайте надежду…»
— Я смогу! — Аня вскочила на ноги, принялась натягивать обратно белое платьице. — Я разрушу чары, Гриш! Я вытащу тебя за границу заклятия — ты вернёшь свои силы и разрушишь моё…
— Погоди, погоди, — он тоже поднялся и бескомпромиссно сжал её в объятиях, не дав просунуть вторую руку в рукав. — Ты просто не помнишь… Мы уже пытались так сделать. Несколько раз пытались, Аннушка. Не вышло.
Она замерла, скованная его руками и не надетым до конца платьем, прижатая к его груди, окутанная родным запахом. К горлу снова подступали рыдания.