Ковен совещается долго, мучительно долго. До слуха доносятся звуки жаркого спора.
«Нашей милостью чародейке Анне на посещение супруга даруется одна ночь в году — от заката до рассвета — и временное восстановление памяти на территории его заключения…»
— Напомни, что случилось, когда я приходила в прошлый раз? — прошептала она, чувствуя, как бегут по телу мурашки от неприятной догадки. — Что я тебе наговорила?
— Ничего, кроме правды, — после паузы отозвался он. — Очень жестокой, но правды. В тот раз ты, видишь ли, необычайно быстро схватила суть: мы обречены.
— Нет! — жарко воскликнула Аня, отстраняясь. — Ничего подобного! Поверить не могу, что я так сказала… Что я была такой…
— Ты разная каждый раз, — тяжёлым тоном сообщил Гриша. — Думаю, ты расшатываешь свой характер из крайности в крайность нарочно — в надежде, что одна из этих крайностей однажды решит загадку.
Она упала на колени, глядя на свои дрожащие руки, и прошептала:
— Очевидно, не эта…
Он не ответил — молча опустился рядом и обнял. Затем принялся гладить обнажённую кожу. Успокаивающие движения постепенно становились чувственней.
— Может быть, следующая, — жарко шепнул он ей прямо в ухо. — А в этот раз нам и без того есть, чем заняться.
И они занялись — любили друг друга посреди мягкого пушистого коврика, любили отчаянно и горько, ни на миг не забывая, о той пропасти, что разворачивалась перед ними.
«Срок наказания — пятьдесят лет. Привести приговор в исполнение немедленно».
Он долго хмурился и молчал, но в конце концов сообщил:
— Не могу больше держать стрелки, родная. Тебе пора.
Она уже догадалась и без его слов — но тянула до последнего.
— Поверь, лучше, если ты покинешь мои владения до рассвета, — извиняющимся тоном проговорил Гриша, словно приняв её молчание за обиду. — Это слегка… болезненно, когда тебя переносит прямо отсюда. Тоже уже пробовали.
— Я знаю, — тихо шепнула она, кидая на него быстрый взгляд.
Год без его глаз, без его голоса и запаха. Даже без знания, что он вообще существует.
Аккуратно сложила белое платье и повесила на спинку кресла, пошла в ванную, натянула грязные джинсы и рубашку. Уже у порога снова заглянула ему в глаза. Пожалела — своей боли хватало.
— Почему на них деформирующие чары? — спросила она, когда они под руку спустились на поляну, к настороженно примолкшим лесным существам. — Этого не было в приговоре.
— Они подняли бунт на третий же год, — усмехнулся Гриша, добродушно оглядывая пёструю компанию. — Требовали освободить меня. Я не смог их усмирить. Честно говоря, пятеро членов ковена еле-еле с ними совладали.
— Мы не жалуемся, — промурчал хитрец Барт в обличие бежевого морщинистого кота. — Так даже веселее.
— Веселее, веселее! — подтвердила неугомонная Прасковья, ещё пуще заливая своим светом поляну.
— Не то чтобы обхохотаться, — мрачно отрезала Клара, оборачивая длинное пунцовое тело вокруг плеч Барта и складывая крылья. — Из преимуществ могу отметить умение летать. Ну и стоит, пожалуй, быть благодарной, что меня не расщепило на две дюжины особей, как бедолагу Игната.
Стайка цветастых птичек дружно высунула крохотные ручонки из-под крыльев. Похоже, старина Игнат вовсе не считал себя бедолагой.
Громкий всхлип оповестил, что Яшка больше не в силах держать себя в руках. И точно: секунду спустя тот рухнул на колени посреди поляны, задрал к светлеющему небу мохнатые рыжие лапы и голову, и срывающимся басом провозгласил:
— Снова провал!..
— А ну уймись! — шикнула на него Герда и хлопнула длиннющими ресницами в сторону Ани: — Ничего не провал. Они теперь на шаг ближе к решению. Ведь правда же?
— Конечно правда, — Гриша наклонился и ласково провёл рукой по её бирюзовой лягушачьей спине. — Аннушка сегодня молодец. Глядишь, следующей осенью вернётся с хорошими новостями.
Аня прикусила губу и поспешно спрятала глаза. Она никогда не умела лукавить — даже ради таких благих целей. Молясь, чтобы друзья не заметили (хотя что там, конечно они заметили, просто виду не подали — как всегда), она вздохнула и тихо произнесла:
— Пора, ребята.
Пальцы выскользнули из его ладони, оставив в ней, по ощущениям, добрую часть Аниной души. Она не хотела оглядываться; она строго запретила себе оглядываться — но не сдержалась, смалодушничала, бессовестно нарушила собственный же запрет.
Он стоял на прежнем месте, сумрачно глядя ей вслед своими чёрными глазами, которые теперь впитали в себя, казалось, всю темноту, что только нашлась у проведённой вместе с ней лесной ночи.