Безумное, потрясающее рыданіе вырвалось изъ этой широкой груди и откликнулось какимъ-то нечеловѣческимъ отзвукомъ въ глубинѣ лѣсной чащи. Дѣвушка вздрогнула. Эта истинная, эта святая человѣческая скорбь захватывала ее за лучшія стороны ея души. Крупныя слезы выступили мгновенно изъ глазъ ея и покатились по щекамъ.
— Иванъ Николаичъ, милый, заговорила она прерывающимся голосомъ, — это ужасно, ужасно! — Но вы сами понимаете, могла-ли я думать, что эти глупыя слова, въ самомъ дѣлѣ, будутъ имѣть такія послѣдствія… Да и точно-ли отъ этихъ словъ? Вѣдь онъ и раньше никакъ не соглашался вернуться въ Хомяки… Но все равно, я виновата, я признаюсь, что вообще говорю, по привычкѣ, многое… ненужное; простите мнѣ!.. И прошу васъ, милый, перестаньте такъ убиваться! На васъ, просто, смотрѣть больно!..
Онъ тѣмъ временемъ какъ бы совладалъ съ собою и, отеревъ лицо свое рукавомъ, молча глядѣлъ на нее отрезвѣвшими и безнадежными глазами:
— Вѣдь какъ вы ни любили этого человѣка, продолжала она, — онъ былъ прекрасный: достойный, я знаю, я понимаю васъ, — но сами вы знаете, каждая человѣческая жизнь есть самоцѣль…
— "Самоцѣль"! съ усиліемъ, медленно повторилъ Переслѣгинъ:- кимвалъ, Пинна Афанасьевна!..
Она покраснѣла слегка, но не разсердилась — и улыбнулась даже, нѣсколько черезъ силу:
— Вамъ и это мое слово не нравится? Извольте, я беру его назадъ. Но сущность остается все-таки та же. Неужели потому что его нѣтъ болѣе, для васъ уже ничего не осталось въ жизни, ни радостей, ни привязанности?..
Онъ усмѣхнулся вдругъ горькою, горькою усмѣшкой:
— Должно быть, не надо мнѣ этого ничего… и не бывать!.. Жена была… Онъ… Кому я только всю душу… прахомъ все, прахомъ. Не надо!..
— А я, Иванъ Николаичъ, вы меня забыли? вскрикнула въ неудержимомъ порывѣ дѣвушка, — вы говорили мнѣ сто разъ, что любите меня, умоляли быть вашей женою… Ну, хорошо, я согласна, я за васъ пойду… когда хотите… Только придите въ себя, уѣдемте отсюда скорѣй!..
Онъ поднялъ еще разъ на нее глаза, полные тоски и какъ бы испуга:
— Я, дѣйствительно, Пинна Афанасьевна, за… за счастье думалъ, потому… достойнымъ себя почиталъ… А теперь… Сами вы видѣли!..
— Это ничего не значитъ! торопливо возразила она;- съ кѣмъ это не бывало!.. Поѣдемте сейчасъ въ Темный Кутъ, я васъ довезу. Ложитесь спать, а завтра забудемъ оба и думать объ этомъ…
Капитанъ уронилъ голову и прошепталъ дрожащимъ голосомъ:
— Вы, можетъ быть, дѣйствительно, Пинна Афанасьевна, по молодости… и по добротѣ вашей… А мнѣ не забыть-съ… не забыть-съ никогда!..
Она вся измѣнилась въ лицѣ. Слова его имѣли для нея совершенно опредѣленный смыслъ: онъ уже не ожидалъ отъ нея счастья, онъ не въ состояніи будетъ простить ей никогда то, что она сказала покойному Коверзневу и что "въ возбужденной головѣ своей" почиталъ онъ причиною его трагическаго конца… Ей стало и больно, и обидно до слезъ…
— Послушайте, Иванъ Николаичъ, молвила она, — вы разстроены въ настоящее время, и я поэтому не хочу признавать то, что вы сейчасъ сказали, за ваше послѣднее слово. Если вы не согласны теперь ѣхать со мной, я васъ, конечно, увезти силой не могу; но я увѣрена, что вамъ самимъ сдѣлается стыдно, и что вы завтра пріѣдете просить у меня прощенія за то, что такъ огорчили меня сегодня… И я вамъ прощу, потому что я, можетъ быть, часто и вздоръ говорю, но въ сущности, очень добрая, какъ вы и сами сейчасъ сказали, промолвила она, скрывая душевное волненіе подъ этой напускною шутливостью тона.
Онъ молчалъ и какъ бы насмѣшливо, почудилось ей, покачивалъ головою. Ее взорвало это "пренебреженіе", котораго ни въ какомъ случаѣ не могла она ожидать отъ него.
— Послушайте, капитанъ, пылко, съ загорѣвшимся взглядомъ воскликнула она, — я васъ буду ожидать завтра цѣлый день въ Мурашкахъ. Если вы не пріѣдете, я послѣ завтра уѣду въ Петербургъ… Вы знаете, что я только изъ-за васъ жила въ здѣшнихъ мѣстахъ.
Онъ, будто движимый какою-то пружиной, вскинулъ на нее вдругъ съ какою-то жадностью свои большіе, круглые глаза. Выраженіе мучительной борьбы сказалось на мгновеніе въ его чертахъ… Вѣки его заморгали, дрогнули судорожно губы… Но все это такъ же мгновенно исчезло. Онъ взглянулъ въ сторону, махнулъ рукой…
— Что же дѣлать, Пинна Афанасьевна, проговорилъ онъ тихо, тихо, какъ бы про себя, — дай вамъ Богъ!…