Чувство оскорбленія взяло у нея верхъ надо всякими иными соображеніями: она хлестнула свою лошадь обѣими возжами и, не взглянувъ на него, покатила назадъ въ Хомяки.
Но не проѣхала она и двухъ верстъ, какъ вдругъ ей неожиданно сдѣлалось страшно. "Неужели я его болѣе не увижу, и онъ вздумалъ что-нибудь сдѣлать надъ собою?" такъ и гвоздила ей въ голову эта внезапная, только теперь возникшая въ ней мысль…
Телѣжка подпрыгивала, тѣни и яркія пятна солнца мелькали въ ея глазахъ. Какъ-то гулко отдавался стукъ колесъ въ глухой чащѣ лѣса; часто густыя вѣтви, наклоняясь, хлестали по дугѣ, обдавая свѣжими каплями. Она ничего кругомъ не замѣчала, — ей казалось, что теперь, сейчасъ должно случиться что-то важное, что-то такое, что должно было измѣнить всю ея жизнь… Ѣхала она, ужасно волнуясь, негодуя и усиленно мигая, чтобы не дать хлынуть слезамъ, которыя, она чувствовала, такъ и подступали подъ ея вѣки. Лошадка ея, точно чувствуя, въ свою очередь, разстроенное состояніе своей барышни, самымъ усерднымъ образомъ, не жалѣя ногъ, мчалась по рытвинамъ и колеямъ.
XII
Не доѣзжая Хомяковъ, Пинна Афанасьевна увидѣла вдругъ прямо передъ собою на дорогѣ такую-же быструю лошадку, запряженную въ бѣговыя дрожки, катившія ей навстрѣчу. Она прищурилась, склонивъ на бокъ голову, и узнала черезъ мигъ, въ сидѣвшемъ верхомъ на этихъ дрожкахъ, конторщика Спиридона Ивановича, и въ конѣ его — коренника, изъ хорошо извѣстной ей тройки вятокъ Софрона Артемьича Барабаша.
Онъ тоже узналъ ее издалека и, сорвавъ картузъ съ головы, замахалъ ей, неистово кивая притомъ головою и махая локтями, словно откормленный гусь, намѣревающійся летѣть.
— "Что это за телеграфическіе знаки?" спрашивала она себя въ изумленіи.
Еще минута — до нея донесся его хриплый отъ спѣха и волненія голосъ:
— Нашлись… Живы! живы, Пинна Афанасьевна!
— Что вы говорите? Кто? растерянная залепетала она, судорожно задерживая возжи.
Онъ докатилъ до нея, остановился:
— Они-съ, баринъ, Валентинъ Алексѣичъ… Чудомъ-съ, просто чудомъ… Живы!…
— Да что вы это!… Въ самомъ дѣлѣ? Бы его видѣли?
— Не видалъ, въ городѣ они… Софронъ Артемьичъ сейчасъ къ нимъ на почтовыхъ поскакали, а мнѣ приказали немедля Ивана Николаича отыскать, передать, значитъ, ему…
— Я его сейчасъ видѣла, перебила Пинна Афанасьевна, — онъ безумствуетъ, я съ нимъ даже поссорилась и уѣхала… Она вдругъ засмѣялась подъ приливомъ какого-то, всю ее разомъ охватившаго теперь, безконечно радостнаго чувства:- вотъ мы теперь и помиримся… Ахъ, какъ-же будетъ онъ радъ… Да вы это вѣрно, вѣрно, говорите, Спиридонъ Иванычъ? заспѣшила она;- и отчего онъ это въ городѣ очутился, и какъ же два дня его искали всѣмъ селомъ и на слѣдъ не попали, и эта шляпа его тутъ надъ Логомъ, а его нѣтъ…
— Сказываю вамъ, чудомъ, Пинна Афанасьевна; дѣйствительно, что окромѣ Бога, Спаса нашего, никому того не возможно приписать.
Пинна Афанасьевна, какъ извѣстно, смотрѣла свысока на подобнаго рода "предразсудки". Но въ эту минуту она чувствовала себя такою счастливою, что готова была и въ нихъ повѣрить, да и ужь очень любопытно было ей узнать скорѣе, въ чемъ именно состояло "чудо".
— Вотъ что, Спиридонъ Иванычъ, сказала она, — привяжите вашу вятку къ задку моей телѣжки, а сами садитесь ко мнѣ. Я сейчасъ оберну. Вы мнѣ дорогой всю эту исторію и разскажете… Господи, какъ-же это хорошо, что онъ нашелся!
— Истинно такъ, Пинна Афанасьевна! А я вамъ съ моимъ удовольствіемъ, какъ слѣдуетъ, передамъ.
— Сидимъ-съ это мы съ Софрономъ Артемьичемъ, началъ онъ, когда, умѣстившись рядомъ съ нею, покатили они по направленію Лога, на берегу котораго заполчаса предъ тѣмъ оставила дѣвушка своего "безумствующаго" поклонника, — сидимъ-съ, сами изволите понимать, на подоби, можно сказать, такъ какъ у псалмопѣвца сказано: "на рѣкахъ Вавилонскихъ сѣдохомъ и плакахомъ"… И вдругъ-съ раздается колоколецъ, и къ намъ на дворъ пара, и видимъ Николай Дмитричъ, можетъ изволите знать, письмоводитель господина исправника. Сейчасъ къ Софрону Артемьичу, — письмо, а самъ ничего не говоритъ, только этакая усмѣшка лукавая подъ усами и глядитъ намъ прямо въ глаза. А Софронъ Артемьичъ какъ только вскрылъ конвертъ, да по письму повелъ глазами, такъ я, грѣшный человѣкъ, даже подумалъ, что они тутъ, не дай Богъ, ума лишатся…
— Отъ радости, разумѣется? перебила еще разъ Пинна Афанасьевна; — да разсказывайте скорѣе, голубчикъ! подгоняла она его.
Конторщикъ чуть-чуть сконфузился и продолжалъ:
— Дѣло это, собственно говоря, такъ вышло… Управляющаго графа Клейнгельма, Василья Ивановича Брауна изволите знать?