— Мнѣ-съ! испуганно вскликнулъ капитанъ… Вѣки его широко были открыты, и дрожь замѣтно пронимала его всего…
— Вамъ, поспѣшно проговорилъ Коверзневъ, — и увѣренъ, что этимъ я обезпечиваю себѣ надзоръ за моими лѣсами, какого лучше и самъ бы имѣть не могъ за ними, а вамъ — доставляю отвѣтственное занятіе, — онъ подчеркнулъ это слово, — которое для хорошаго человѣка, какимъ я васъ считаю, можетъ служить лучшимъ отводомъ, лѣкарствомъ въ вашемъ душевномъ состояніи… Но, Иванъ Николаичъ, — Коверзневъ пріостановился на мгновеніе, — вы передъ этимъ должны мнѣ дать слово… Вы понимаете, о чемъ я васъ прошу?…
Лицо капитана все побагровѣло, грудь его высоко подымалась…
— Нѣтъ-съ, съ видимо-мучительнымъ усиліемъ отвѣтилъ онъ, — слова я вамъ дать не могу… потому уже разъ… Одно могу обѣщать вамъ, Валентинъ Алексѣичъ, — онъ вскинулъ на него свои печальные глаза, — стараться буду!…
Коверзневъ помолчалъ.
— Хорошо, Иванъ Николаичъ, сказалъ онъ, подымая на него глаза въ свою очередь, — съ нынѣшняго дня я назначаю васъ главнымъ лѣсникомъ по здѣшней экономіи, съ жалованьемъ. Какое получалъ бывшій въ этой должности при матушкѣ,- 70 рублей въ мѣсяцъ, кажется, — ну, и лошадь подъ верхъ, кормъ на нее… Вотъ видите, перебилъ себя, широко улыбнувшись Валентинъ Алексѣичъ, не давая растерянному Переслѣгину сказать слова, — я имѣю претензію угадывать людей — и въ васъ я съ перваго раза почуялъ честнаго человѣка. То, какъ вы мнѣ отвѣтили сейчасъ, служитъ для меня подтвержденіемъ этому мнѣнію. И я беру васъ теперь безъ всякихъ условій, въ увѣренности, что, въ случаѣ вы бы не нашли въ себѣ силы побѣдить вашу… слабость, — вы сами откажетесь отъ вашей должности…
Капитанъ дрогнулъ всѣмъ тѣломъ — и, какъ стоялъ, опустился на колѣни передъ Коверзневымъ.
— Что вы, что вы! вскрикнулъ Валентинъ Алексѣичъ, съ невольнымъ, въ первую минуту, чувствомъ гадливости.
Но не рабское приниженіе сказывалось въ этихъ обращенныхъ на него, сіявшихъ теперь, глазахъ, въ судорожномъ движеніи, сжавшемъ на груди эти сильныя руки:
— Валентинъ Алексѣевичъ, какъ передъ Богомъ, — лихорадочно прерывался голосъ капитана, — въ первый разъ… въ первый разъ, послѣ столькихъ лѣтъ… такія слова слышать… Вы… вы опять меня человѣкомъ поставили, Валентинъ Алексѣичъ!..
V
Въ 1876 году Коверзневъ пріѣхалъ опять въ Темный Кутъ. Онъ пріѣхалъ рано, въ началѣ мая, — и о пріѣздѣ своемъ извѣстилъ даже заранѣе, съ приказаніемъ выслать ему экипажъ и лошадей на ближайшую станцію желѣзной дороги.
На желѣзную дорогу, съ экипажемъ, выѣхалъ къ нему на встрѣчу — капитанъ.
Валентинъ Алексѣичъ едва узналъ его.
Капитанъ словно вытянулся, выросъ и — рѣшительно помолодѣлъ. Онъ отпустилъ себѣ бороду, которую подрѣзывалъ клиномъ, удлинявшую его круглое лице; голову держалъ какъ-то особенно прямо, откидывалъ назадъ свои широкія плечи и выставлялъ грудь впередъ. Облеченъ онъ былъ въ плотно охватывающую его охотничью австрійскую куртку съ зелеными отворотами и большими пуговицами, съ изображеніемъ на нихъ кабаньихъ головъ. Гладко остриженные волосы покрывала мягкая, съ высокой тульею, сѣраго цвѣта шляпа, украшенная тремя павлиньими перьями. Во всемъ его обликѣ теперь была какая-то наивная претензія на щеголеватость, которая вызвала невольную улыбку на губы Коверзнева:
— Точно счастливый тиролецъ какой-то, подумалъ онъ.
А капитанъ такъ и сіялъ, глядя на него. Онъ, часовъ за шесть до срока прибытія поѣзда, отправился на станцію, съ провизіею, "на случай Валентину Алексѣичу захочется закусить, такъ какъ буфета на станціи не имѣется", съ подушками и постельнымъ бѣльемъ, "неравно Валентинъ Алексѣичъ захочетъ послѣ обѣда отдохнуть, а до Темнаго Кута засвѣтло не доѣхать, съ двумя верховыми, "не дай Богъ что съ экипажемъ случится, такъ чтобъ народъ былъ подъ рукой"…
Коверзневъ на все это только поморщился и сказалъ. что онъ ни ѣсть, ни спать, ни провожатыхъ не желаетъ, а хочетъ сейчасъ-же сѣсть и ѣхать.