— То, что она решила бежать отсюда и не хочет всю войну просидеть в изгнании, где каждый живет по принципу «своя рубашка ближе к телу», — это вовсе не экзальтация и не жажда сильных ощущений, порожденная приключенческими романами..
Доктор, все еще ходивший из угла в угол, слушал и не возражал.
— Да, да, конечно… Думаешь, мне не противно все, что тут творится? Правда, я спустился — слишком уж хорошо мне живется в изгнании. Но я ее понимаю…
Выслушав все до конца, он остановился перед Виктором.
— Ну, что же дальше, лесной житель? Уедешь?
— Уеду.
Виктор встал — неудобно же сидеть, когда перед тобой стоит пожилой человек.
— Жаль. Впрочем, на твоем месте я поступил бы точно так же. И будь у меня сын, я его, вероятно, не стал бы удерживать. Но Тао? Отпустить молоденькую девушку на войну, в черт знает какую трудную дорогу, туда, где всякий сброд, грязь, разнузданность… Нет!
Он потряс головой и опять достал из шкафчика графин. Наливая себе, вопросительно глянул через плечо на Виктора:
— А может, она просто в тебя втюрилась и хочет замуж, а?
Виктор пожал плечами.
— У нее и времени даже не было в меня влюбиться. И она могла бы найти претендентов получше…
— Э, не скромничай. Ты еще себе цены не знаешь. А я так и вижу тебя через несколько лет. Бабы будут льнуть к тебе, как… как ко мне. — Он жадно и с какой-то отчаянной лихостью выпил стопку до дна. И опять зашагал по розам ковра, размышляя вслух: — Рано ей замуж, семнадцать лет только. Но это моя кровь, черт возьми. Истинная Ценгло!
В столовой часы мелодично пробили десять.
— Пан доктор, к сожалению, я должен идти. Меня ждут.
— Должен? Ну, что же делать… Постой, Витек, еще одно скажи: ты то что чувствуешь к Тао? Говори со мной откровенно, мальчик, как с родным отцом. Она тебе нравится? Может, и ты уже влюблен?
— Нет, я не влюблен. Я другую люблю, и только та мне нужна. Но она замужем — значит, не судьба. А к Тао я очень хорошо отношусь. Мы же с ней знаем друг друга еще со школьных лет. Я бы поехал с нею, как с добрым товарищем, но не от меня это зависит. Решает тут…
— Организация?
— Да. И я сам еще не знаю, как и куда отправлюсь.
Доктор хотел пожать ему руку, но передумал:
— Нет, давай поцелуемся.
Он взял Виктора обеими руками за голову, поцеловал.
— Ты славный хлопец. Если что-нибудь изменится и ты останешься здесь — вернись к нам. Считай, что это твой дом.
— Спасибо. Но мне в Харбине оставаться незачем.
— Знаю, знаю. Я это сказал на всякий случай. Мало ли что бывает!
Он проводил Виктора до двери. На пороге вспомнил о пантах:
— Погоди, тебе же с меня причитается…
— Так вы берете их?
— Конечно. Этакие панты! Каждый взял бы их с благодарностью и, не торгуясь, заплатил по пятьсот долларов за пару. Значит, с меня тысяча. Сейчас, дружок, рассчитаемся.
Он отошел к столу за деньгами, но Виктор остановил его.
— Нет, пятьсот — это слишком много. Им цена самое большее четыреста за пару.
— Но эти редкого качества. Я ведь знаток…
— И я тоже, пан доктор, и дороже не возьму, И еще хочу вас попросить… Окажите мне одну услугу.
— С радостью. Говори.
— Есть у вас разрешение на охотничье ружье?
— Конечно.
— Тогда, если вас это не затруднит, купите мне на эти деньги ружье. Я его сам выберу у Чурина. Это для одного человека… И за ним потом придут. Мне это очень важно.
— О чем тут говорить! Сделаю, конечно.
— Большое вам спасибо.
— К обеду вернешься?
— Вряд ли. У меня много дел.
— Тогда ждём тебя к ужину. Желаю успеха!
Виктор поспешил в свою комнату. Положил на пол свой рюкзак и предмет, завернутый в лисий мех.
— Волчок!
Пес послушно вскочил и подбежал к нему. Виктор указал на лежащие на полу вещи:
— Стереги!
Волчок лег рядом с ними.
Теперь можно было уходить, не опасаясь, что Волчок будет, как вчера, метаться по квартире и выть, ища хозяина. Он будет лежать и стеречь вещи, пока Виктор не вернется.
На Сунгари пришло множество людей. День был солнечный, морозный и вдвойне праздничный: у китайцев — окончание новогоднего праздника, у европейцев — воскресенье.
Пестрая толпа теснилась у пристани, на низком берегу, где летом был пляж, а зимой — каток. Это слово «каток» позаимствовали у русских китайцы, а за ними и все остальные. Даже поляки редко называли это место по-своему.
Играла музыка. Давно не слышанная, она словно звала Виктора сквозь шум и разноязычный говор. Времени у него было достаточно, до одиннадцати оставалось еще целых полчаса. И он стал протискиваться в толпе туда, откуда лились эти звуки, сладко дурманящие, как дикий розмарин, который русские зовут багульником.