На скамьях у выбеленных стен сидели ожидающие. Они, видимо, сидели тут давно, подпирая стенку. Время остановилось. Жизнь замерла. Им оставалось только одно — ожидать…
Порой открывалась одна из нескольких дверей в этой комнате молчания. Падало слово — чья-то фамилия. Вызванный срывался с места, заметавшись, как ночная бабочка в луче света, и шел навстречу своей судьбе.
Дверь за ним захлопывалась, заглушая треск пишущей машинки в соседней комнате. А здесь тишина становилась ещё более гнетущей, еще резче чернели решетки на окнах.
Пахло потом, сырым бетоном и карболкой. Среди этих запахов — типичных запахов тюрьмы и казарм — по-звериному чуткий нос Виктора улавливал еще и запах риса. Должно быть, время было обеденное и где-то здесь варили рис, который китайцам есть запрещалось. Если уличат кого в продаже риса, казнят публично. Ни продавать рис, ни есть его в собственной стране китайцам не дозволялось. Рис резервировался для японцев.
Прошел час, другой. Людей на скамьях стало меньше. Виктор ждал напряженно, обдумывая все обстоятельства. Деньги, которые признаны фальшивыми, он получил за собольи шкурки. Если за — торговцем в Фудзядяне следят то могли заинтересоваться и им, Виктором. Допустим, по какой-то нелепой случайности, тот купец, а из-за купца и он впутались в уголовное дело. Но всего вероятнее, что дело это политическое. Из той мастерской в Фудзядяне наверняка выпускают изделия отнюдь не скорняжные. А может быть, японцы напали на след Багорного, и сыщики, пущенные по этому следу, вчера видели его с Багорным вместе на Сунгари?
— Потапов!
В комнате, куда его ввели, ему прежде всего бросилось в глаза лицо Зютека Средницкого, сидевшего за пишущей машинкой. Лицо утомленное, серое, скучающее. Средницкий, задумавшись, помешивал ложечкой чай и смотрел сквозь решетку в окно. На подоконнике стояла тарелка с остатками риса. Видимо, обед Зютеку приносили прямо в канцелярию из офицерской столовой.
За барьером, перед которым стоял Виктор, сидел сержант с таким же, как у Средницкого, серым, усталым лицом. Он просматривал документы Виктора. «Фальшивой» ассигнации среди них не было.
— Как звать? — спросил сержант по-японски.
Средницкий перевел глаза от окна на допрашиваемого. Веки его чуть-чуть дрогнули. Другой на месте Виктора подумал бы, что Средницкий ему подмигивает, но Виктор знал, что это нервный тик, который становится заметен, когда Зютек удивлен или взволнован. Он всегда был мальчик нервный и болезненный. Но что же его сейчас взволновало? Может, он узнал в арестованном того охотника, который вчера был на катке с любовницей доктора Ценгло? Или узнал в этом охотнике своего школьного товарища Витека Доманевского?
Как бы то ни было, Средницкий равнодушно повторил ему вопрос сержанта по-русски, не переставая в то же время стучать на машинке. Значит, он служит здесь переводчиком. Продался за миску риса!
— Потапов Иван Кузьмич.
— Год рождения?
— Тысяча девятьсот двадцатый.
— Занятие?
— Охотник.
— Отец кто?
— Купец.
— Вашего отца звали Кузьма Ионыч?
— Так точно, господин начальник.
— Известный миллионер Потапов?
Сержант явно ожидал, что Виктор подтвердит это. Уж не крылась ли тут ловушка? Кто знает, как жил и как кончил жизнь подлинный Потапов? Лучше схитрить.
— Этого я не знаю.
— Как так? Я вас спрашиваю, кто был ваш отец, родной отец!
— Извините, господин начальник, но я никогда не видел ни отца своего, ни матери. С тех пор как я себя помню, я всегда был сиротой и жил у чужих людей, меня увезли из Красноярска, когда мне было два года. Одни уверяют, что отец мой в золоте купался и едал только все заграничное. А другие над этим смеются и говорят… Мне и сказать-то стыдно, что они говорят.
— Ну, ну, смелее!
— Будто он, извините, чистил отхожие места у богатых людей. Вот в каком золоте он купался.
Сержант отодвинулся вместе со стулом от письменного стола и вопросительно посмотрел на Средницкого. Тот, не отрываясь от машинки, буркнул:
— Он — дубина неотесанная, не стоит тратить слов, господин сержант…
По-польски Зютек сказал бы, вероятно, «хамье» или «хамло» — все производные от слова «хам» со всеми их оттенками он знал до тонкости и применял с несравненной меткостью. Узнай он в эту минуту своего школьного товарища, с которым вместе писал когда-то упражнения по-японски, он не отозвался бы о нём так на этом языке. Значит для него арестованный — Иван Потапов, а не Виктор Доманевский. Тем лучше.