Поручик перелистывал протокол. Средницкий побледнел, увидев своего школьного товарища, который вошел, тяжело ступая, и, став так, что свет падал на его жуткое лицо, обвел налитыми кровью глазами все предметы вокруг.
На столе лежали новые вещественные доказательства — ружье, рюкзак, бляха с номером 731.
— Прочтите арестованному выписку из торговых книг фирмы Чурина.
Средницкий, взяв себя в руки, прочел довольно громко и спокойно, что десятого июня 1939 года двустволка на пулю и дробь марки «Greenes wrought Steel Barrels» номер 43697 была продана Адаму Доманевскому, проживающему на территории лесной концессии Ковальского, и вписана в имеющееся у него письменное разрешение на охотничье ружье за номером 1703.
— Арестованный, вы узнаете свое ружье?
Виктор молчал.
— Каким образом в вашем мешке оказалась именная бляха японского солдата из части номер семьсот тридцать один. Солдат этот погиб в ночь с 22 на 23 июня 1939 года, когда конвоировал семью Доманевских.
Виктор молчал.
Поручик сделал знак конвойному, и тот открыл дверь в соседнюю комнату.
Оттуда вбежал Волчок. С радостным визгом прыгнул к Виктору на грудь, лизал его лицо, руки, счастливый тем, что нашел своего хозяина.
За собакой, униженно кланяясь всем, вошел У.
— Скажи, есть ли у сына твоего бывшего хозяина, Адама Доманевского, какая-либо особая примета?
— Есть, высокочтимый господин. Шрам на левой руке. Когда он был еще мал, он разрезал себе руку ножом и моему сыну тоже.
— По неосторожности?
— Нет, это у них такая была игра. Они своей кровью написали клятву, что будут братьями и великими охотниками из страны американских хунхузов.
Негодяй рассудил логично: «хунхуз» значит «красная борода», следовательно, краснокожие индейцы — те же хунхузы.
— Засучите ему рукав!
Солдат засучил Виктору рукав.
— Присмотрись. Узнаешь шрам?
— Я не так уж стар, и глаза мои видят очень хорошо. Это тот самый шрам, досточтимый начальник.
— Мой сотрудник сейчас напишет, что ты десять лет служил у Доманевских и узнаешь по этой примете их сына Виктора. А ты подпишешь.
У подошел к столу. Машинка застучала.
— Что же, арестованный, вы все еще будете утверждать, что вы Иван Потапов, а не Виктор Доманевский?
Упираться больше не имело смысла. Опять потащат в подвал и будут истязать еще страшнее. Положение безвыходное.
Из соседней комнаты в полуоткрытую дверь тянулись тонкие серые струйки дыма. Там кто-то курил, сидя, — это видно было по уровню дымка. Курил ароматный табак и ждал.
Волчок опять подскочил, пытаясь лизнуть Виктора в лицо. Виктор прижал к себе очутившуюся у него под мышкой собачью морду. Этот любимый песик — единственное, что после него останется. Его душили слезы. Он поднял руки — осторожно, чтобы не задеть Волчка кандалами, — погладил его.
— Уведите собаку. Я скажу все.
Волчок завыл, отогнанный от хозяина. Когда он скрылся в коридоре, Виктор позвал:
— У!
Тот с живостью обернулся, как всегда, горбясь и заискивающе улыбаясь.
— Хочу перед смертью поблагодарить тебя за верную службу. Вот, получай!
И плюнул ему прямо в глаза. Потом, стараясь говорить как можно спокойнее, бросил по-польски (если уж умирать, так умирать поляком):
— Я Виктор Доманевский. И больше ничего вы от меня не узнаете.
Средницкий торопливо перевел. Поручик как будто удивился, но тут же вспомнил:
— Ах, верно, ведь вы тоже поляк… И окончили ту же гимназию? Польская гимназия в Харбине одна. В каком году вы ее окончили?
Зютек переменился в лице.
— В тридцать девятом, господин поручик.
— Если мне память не изменяет, то…
Поручик порылся в бумагах и вытащил пожелтевший аттестат Доманевского, весь в темных пятнах от могильной земли.
— Тот же класс. Так он — ваш одноклассник?
Под его взглядом Средницкий побледнел.
— Я с ним никогда не имел ничего общего. Притом вот уже три года я его не встречал.
— Все-таки странно, что вы его не узнали. Ну, да этим мы займемся потом. Дайте ему подписать его показания.
Средницкий начал искать что-то в папке. Руки у него тряслись. Наконец он достал заранее написанную бумагу. Видно, они были вполне уверены, что Виктор сознается, и уже все приготовили. Ему оставалось только подписью подтвердить, что он — это он и вещи, которые ему сейчас предъявили, — его вещи.
Ну, вот и все.
Он снова очутился в своей клетке, из которой обычно выводили только на казнь.