«Тигром меня назвали? Так будете иметь дело с тигром!»
Так он мечтал целыми днями, лежа на койке, закрыв голову одеялом от резкого света и от тех, кто подглядывал за ним в глазок. Только так, под одеялом, он был самим собой, наедине с собой, не боялся, что его лицо выдаст глодавшую его жажду мести, мести, которая стала его верой, единственной пищей для души и смыслом жизни.
«Каждый таит в себе какую-нибудь стеклянную гору и об ее острые края калечит свою жизнь».
Да, хорошо сказала Муся, эти ее слова как откровение. Вот теперь и он, Виктор, познал желание, от которого не избавишься, которому он будет подвластен до конца. Но его стеклянная гора сочится кровью, и края у нее черные от застывшего отчаяния.
Однажды утром пришел очкастый. С знакомым уже бряцанием шпор он повел Виктора из подземелья наверх. Виктор шел впереди, шаркая деревянными подошвами.
Он увидел лучезарное небо, потом серую стену и яблоню.
Цвела эта яблоня в углу небольшого двора и бросалась в глаза своим девственным белоснежным убором.
У самой стены торчали невысоким рядом косо вбитые колья. Несколько пустых, два — с привязанными к ним людьми: у одного кола — доктор Ценгло, у другого — Средницкий. Стояли наклонно к земле, головы свисали над кольями. Подальше — солдат с офицерским мечом.
Сержант, тот самый, что первый допрашивал Виктора, и какой-то молодой китаец расхаживали перед кольями.
Когда Виктор со своим конвойным проходил мимо, Ценгло поднял опущенную голову и лицо его выразило удивление — не сразу, словно через силу. Он был так истерзан, что все стоило ему невероятных усилий, все он воспринимал сквозь глухое, сковывающее изнеможение. Лицо его опухло, пышная борода ассирийских магов поседела и свалялась. Золотые очки уныло подрагивали на сломанной пружине, одно стекло было разбито… Виктор прочел в его лице удивление и презрительную жалость, затем глаза доктора словно пленкой застлало, и он равнодушно, тупо стал смотреть на лезвие меча в руках солдата.
Средницкий, напротив, весь дергался, тряс стриженой головой. Посиневшие губы его все время шевелились, шепот их напоминал сухой шелест четок. Не переставая бормотать что-то, он проводил Виктора взглядом, полным невыразимой ненависти.
Виктора резануло по сердцу — страшно жаль было доктора и совестно было за свое прежнее мнение о Зютеке. Он, конечно, подлец — но до известного предела. Вот ведь, оказывается, было и у него свое понятие о чести: не выдал товарища и себя этим погубил.
Нужно было крепко держать себя в руках и, помня о своей новой роли, делать вид, будто его ничто не трогает — ни эта картина казни, ни двор, с двух сторон замкнутый тюремными корпусами, а с двух других — неприступной стеной в четыре метра высотой, с колючей проволокой и толченым стеклом наверху.
Из-за стен долетали отголоски и дыхание большого города — ведь все это происходило в центре Харбина, на Цицикарской. Гудки автомобилей, стук колес, говор людей, проходивших под самыми стенами, в двух-трех метрах от обреченных, и запах разогретого солнцем асфальта. Был, должно быть, конец апреля или начало мая…
Все вдруг вытянулись в струнку: во двор входил Кайматцу.
В ярком дневном свете еще заметнее была его неяпонская статность и щеголеватая подтянутость спортсмена. Ему, должно быть, перевалило за сорок, но он был еще юношески строен и ловок. Только лицо помятое и не мужское.
Он махнул перчаткой Виктору и молодому китайцу, подзывая их к себе.
— Познакомьтесь. Вы — коллеги, вместе поедете учиться.
Виктор и китаец пожали друг другу руки.
— Можно начинать!
Сержант стал перед Средницким и громко прочитал приговор: переводчик Четвертого отдела Секретной службы при штабе императорской Квантунской армии Юзеф Средницкий за сокрытие важных для следствия обстоятельств приговорен к смертной казни путем отделения головы от туловища.
— Выполняйте! — скомандовал Кайматцу китайцу.
Солдат подал китайцу меч. Тот зашел сбоку, так чтобы ему было с руки, а Зютек в смертельном ужасе задергался на колу. Он пытался поднять голову выше, и его побелевшие круглые зрачки впились в Виктора со всей живучестью страстной ненависти.
— Из-за тебя! — крикнул он бешено. — Из-за тебя гибну, Бибштек паршивый, чтоб ты пропал! Чтоб ты сгинул еще худшей смертью!