А церкви всех религий не поднимают голоса, видят все это и помалкивают. Только в священном писании бог милует людей или гневается на них из-за всякого пустяка.
Ты умер, Иисус, с искренней верой, что спасаешь этим человечество. А позднее нас обманывали во имя твое. Те, кто так делал, ничем не рисковали. Ведь почившие во Христе уже ничего не скажут, а бог… Можно ли вообще говорить о нем, если даже он существует?
Еще одно Виктору хотелось понять перед смертью. Что все религии — от людей, ими придуманы, в этом он уже не сомневался. Но есть ли бог, не созданный человеком по своему образу и подобию, не Иегова, Христос, Аллах или Будда, а бог вообще? И если он есть, то можно ли его себе хоть как-то представить, если до этого непостижимого бога нам так далеко, как червяку до человека? Что червяк знает о человеке?
Дни и ночи Виктора преследовала эта мысль. И как раз тогда он наткнулся на слова царя Соломона:
«Я, проповедник, был царем над Израилем в Иерусалиме, и предал я сердце свое тому, чтобы исследовать и испытать мудростью все, что делается под небом. Это трудное занятие дал бог сынам человеческим, чтобы они не знали в жизни покоя…»
Из далекого прошлого дошел до Виктора голос царя иудейского, пережившего все, что может пережить человек: власть, величие, преступление, безумства и радости. Царь Соломон чтил бога своего, но не отвергал и чужих богов. В старости он стал искать смысла всего того, что происходит под солнцем, — и не нашел.
Итак, все — суета сует, и нет ничего нового под солнцем… А теперь вы занимайтесь тем трудным делом, что дал бог сынам человеческим!
Это звучит как проклятие, как насмешка, брошенная из могилы.
Родиться, помаяться и уйти, как уходит все в мире.
Для него, Виктора, мир родился вместе с ним, на рассвете пятого мая 1920 года. Этот мир ширился, приобретал все новые формы, рождал новые представления; он радовал, мучил, манил соблазнами. А теперь он исчезнет навсегда. Все исчезнет — небо, земля, жизнь. Все это было, но можно считать, что не было — как до его рождения пятого мая…
Виктор сознавал, что живет словно в каком-то кошмаре, в котором все мешается — образы, мысли, чувства, и не всегда уже он отдавал себе отчет, что сон, а что явь.
Он видел, как земля вращается среди звезд. Миллиарды жизней сияют мерцающим зеленоватым светом, как светлячки, и каждая из них заключает в себе вселенную. Все люди — как самые жалкие, так и гениальные — живут только раз. Страдают, любят, страстно желают. Погорят, погорят — и гаснут.
Красиво это, когда смотришь с высоты: миллиарды светляков на темной земной коре. А она вся переливается, живет их непрестанным расцветом и угасанием. Иногда спокойна, а иногда словно ветром всколыхнет ее: промчится по ней эпидемия, война, голод — и мрачно, пусто станет на том месте. Но затем засверкает земля вдвое ярче новыми светляками, и так без конца и без смысла!
Что же, значит, все родилось из ничего и существует по закону превращения материи — от углерода к человеку и обратно?
А между тем в природе, куда ни глянь, все устроено мудро и правильно — движение звезд, глаз мухи, чудесные законы произрастания… Во всем так много высокой творческой мысли, несравненной точности. Следовательно, где-то должен быть высший разум мира, всемогущая и всеведущая воля.
Да, да, но тот, кто все может и все знает, должен и ответственность нести за все — за всемирную историю и за участь каждого отдельного человека… Какой же бог поднимет такую тяжесть — ответственность за все преступления, несправедливость и бессмыслицу, за все, что творилось и что сегодня творится на свете? Взять хотя бы одну Польшу, ее кровь, ее муки и руины. Или Пинфан, где человек человеку прививает чуму и холеру!
«Quo vadis, Domine?» — спросил у господа апостол Петр на дороге в Рим. С того времени прошло без малого две тысячи лет.
Если бы воскресли все мученики, святые и просто христиане, и те, кого убили во имя благочестия, еретики и язычники, если бы все эти воскресшие вопросили: «Куда ты привел мир, господи?» — то от этого вопроса «затряслась бы земля и завеса в храме разодралась бы надвое», как это было в час смерти Иисуса на Голгофе. И тогда не небо судило бы людей, а люди — небо!
Зачем, господи, сотворил ты человека лишь карикатурой на себя, а жизнь сотворил для мерзости?
Ты говоришь, что наше земное существование не есть жизнь настоящая, только преддверие, а настоящая жизнь ждет нас после смерти.