Дорога прямая и для него — единственная. Он не раз уже думал об этом. Волей-неволей он должен идти туда, к этим борцам и лучшим людям. Только среди них он вернется, быть может, в нормальное состояние, вырвется из душевного мрака.
Кандальная цепь лопнула перед самым Саньсином. Достаточно было ее, уже основательно перетертую, надеть на острие якорной лапы и стукнуть камнем, как она разорвалась. Теперь обе руки Виктора были совершенно свободны. Только на запястьях остались еще кандалы — два широких стальных браслета, которые движений не стесняли, но были очень опасны: кто увидит их, сразу поймет, что Виктор бежал из тюрьмы. Надо было как можно скорее от них избавиться, но для этого нужен напильник.
— В Саньсине достану, — лаконично обещал старый лодочник.
Править джонкой теперь приходилось очень осторожно. Картина вокруг менялась. Вдали уже маячили горы. Течение становилось более поверхностным и более сильным. Сунгари белым — пенистым потоком вступала между отрогов Малого Хингана и Чжангуанцайлина, и здесь ее дно перерезали скалистые пороги.
Оставалось двадцать с лишним километров до Саньсина. После трех дней пути старый перевозчик гравия из деревушки под Харбином уже подплывал к этому большому городу. Он вез с собой удостоверение, что мобилизован на работу. Для прокладки новой дороги нужно было очень много гравия, и баочжан, староста, распределяющий работу среди крестьян, для которых японцы установили трудовую повинность, приказал ему доставить джонку в Саньсин. А когда баочжан приказывает, надо подчиниться — его палка всего ближе.
На закате они прошли устье Муданьцзяна и скоро бросили якорь в порту. Старик с внуком отправились доставать для Виктора напильник, одежду и немного еды на дорогу.
Виктор ждал в джонке. С наступлением сумерек на судах и лодках, стоявших у берега, прекращалась работа. Только лесопилка тарахтела где-то неподалеку, да слышался визг ленточной пилы — видно, на лесопилке работа шла без перерыва, в две смены — этого требовала война. Этот визг, огни и отголоски городского шума обостряли тревожное сознание близости множества людей. А ведь каждый из них может его узнать, схватить.
Тишину в бухте нарушил стук моторной лодки. Она показалась Виктору знакомой, точно такой, как та полицейская моторка в Харбине, а гудение ее мотора так же сверлило мозг. Лодка шла вдоль берега, задерживаясь то у одной, то у другой джонки. Похоже было на то, что полицейские наводили справки или искали кого-то.
Напрасно Виктор старался сохранять спокойствие, твердя себе, что пока не из-за чего волноваться. Быть может, они каждый вечер так объезжают порт для порядка. Или это какой-то купец ищет своих людей… Однако он весь дрожал — так же, как в те минуты, когда лежал в воде под килем джонки. И чувствовал, что не в силах сдержать эту сводящую с ума собачью дрожь, которая могла его выдать. Спросят: «Чего трясешься? Зачем руки прячешь? Ну-ка, покажи их!» А на руках кандалы.
Он вбежал в кабинку, обул праздничные суконные туфли старика, висевшие над постелью, схватил давно им высмотренный обломок багра с железным наконечником и выскочил на берег. Надеялся, что на суше впотьмах его не так легко будет окружить.
Осмотрелся по сторонам, потянул носом воздух. От устья реки несло сыростью болот, откуда-то слева — дымом и мусорной свалкой. И Виктор уверенной волчьей рысцой ринулся в темную брешь между городом и Муданьцзяном.
Он шел берегом реки, дорогой на Нинъань, — значит, в сторону гор и тайги. Всякий раз, как во мраке появлялось что-то — пешеход или арба, он отходил в сторону. По временам сворачивал к реке, чтобы убедиться, что она все так же близко и, значит, он не сбился с дороги. В ее верхнем течении лежала та просека на холме, где когда-то мальчик в индейском уборе из перьев стрелял из лука в бизонов и анаконд. Там стоял польский домик, и все вокруг осеняла своей материнской нежной заботой маленькая женщина, тосковавшая по далеким Скерневицам.
Днем Виктор отсыпался. Раз спал в поле, среди гаоляна, раз — в прибрежных зарослях. В сумерки опять пускался в путь, далеко обходя попадавшиеся на дороге домишки рыбаков, усадьбы богачей, деревни — новые, ничем не огороженные, и старые, обнесенные глиняной стеной. Черные зубцы этих стен, застывших остатков средневековья, мрачно скалились на фоне звездного неба.