Чем дальше шел Виктор, тем острее ощущал прилив бодрости и силы — но и голод тоже. Голод, пожалуй, был сильнее всего. На исходе первой ночи Виктор отобрал у шедшей на базар женщины еду, которую она несла в корзинке. В следующую ночь, проходя деревенскими садами, поймал бродившую там курицу. Тут же разорвал ее на куски и съел, присев в зарослях. Теплая кровь и сырое мясо подкрепляли лучше всякой другой пищи. Кости он приберег — и хорошо сделал: в третью ночь не удалось добыть ничего. Он грыз куриные косточки, вынимая их из кармана, грыз с наслаждением, как лучшее лакомство. На заре, обойдя стороной какой-то город или местечко, он опять вышел к реке.
Обернулся, словно хотел окинуть взглядом весь пройденный им путь от устья — восемьдесят, а то и все сто километров, Уже светало, надо было где-нибудь укрыться. Прямо перед ним торчал из воды лесистый островок. Он перебрался туда и лег спать.
Разбудили его голоса. Он выглянул из своего убежища.
На берегу какой-то мужчина привязывал к дереву лодку. Из лодки вышла женщина. Говорили они между собой по-русски.
— Знаешь, здесь даже черепахи водятся!
— Ладно, будет хвастать. Подержи-ка лучше, — отрезала женщина, подавая своему спутнику большой узел.
Она сошла на берег босиком. Цветастое чесучовое кимоно, ничем не перехваченное в поясе, висело на ней, как плащ.
Она передавала вещи из лодки, он выносил их на берег — узел, циновки, две удочки. Оружия у них не было.
Они были одного возраста — не очень молоды, лет по тридцати пяти. Оба не внушали Виктору никаких опасений. Оценивая их мускулы, он решил, что, как он ни ослабел, все же легко справится с этим невзрачным рыболовом в засученных штанах. Женщина на вид казалась сильнее. Рослая, уже немного располневшая, она все еще была стройна и ловка. От нее веяло здоровьем.
Они стали располагаться на отдых. Мужчине, по-видимому, здесь все было знакомо — вероятно, он не раз рыбачил на этом островке, потому так и загорел. А его подруга, должно быть, впервые сопровождала его — ее кожи еще не коснулось солнце.
— Ну вот, теперь и перекусить можно.
— Я хотела бы сначала выкупаться.
Голос у нее был низкий и словно усталый.
— Что ж, купайся. А я пока все приготовлю.
Он стал доставать из мешка провизию и выкладывать на тростниковые циновки: мясо, завернутое в бумагу, флягу, хлеб… Целая буханка! Виктор пожирал ее глазами и судорожно глотал слюну.
А женщина уже сбросила кимоно, бесстыдно обнажив белые плечи и руки. Потом сняла сорочку. Виктор никогда не думал, что женщина может быть такой… А какой — этого он и сам не мог бы объяснить. Он ведь голых женщин видывал только на картинках. От ее наготы повеяло на него чем-то таким греховно сладострастным, что его даже в жар бросило и он уже не знал, чего ему сильнее хочется: хлеба или ласк этой женщины.
— Ох, и красивая же ты, Нюрка! — сказал мужчина восторженно. — И все такая же, как когда-то в Виннице.
— Это я уже слышала.
— Но тебе этого, видно, мало. Я ни за что бы не убежал, если бы не голод… Изголодался по тебе, Нюрка.
— Подумаешь, какой ненасытный! — уже поласковее отозвалась женщина и вошла в воду.
Мужчина, стоя на берегу, смотрел ей вслед, приставив ладонь к глазам. За кустами слышно было, как она плещется в воде у берега.
— Ишь разыгралась, товарищ доктор!
— Была товарищ, а теперь госпожа.
— Не дури. Если не поймают, и это выдержим.
Постоял, глядя вдаль, и сел. Налил чего-то из фляги в чашку, выпил залпом, откашлялся и тем же торопливым вороватым жестом сунул флягу под мешок.
Виктор встал. Из-за дерева ему виден был неширокий рукав реки, берег, усыпанный галькой, заросшие сорняками перелоги, а дальше до самого города тянулись на горизонте одни поля, обнаженные поля.
Поблизости не было никого, кроме этих двоих, приехавших в лодке, а у них была еда. И нож. Они и сами явно откуда-то бежали, так что не поднимут шума из боязни, как бы их не поймали.
Безопаснее было бы подобраться к ним, когда стемнеет. Но ждать целый час, а то и больше, пока зайдет солнце! Нет, следовало поспешить, пока не вернулась с реки женщина, иначе они все сами съедят.
И Виктор решил идти напролом.
Когда тень его легла на циновку, человек, нарезавший в эту минуту хлеб, поднял голову и окаменел.
— Дай! — хрипло, с трудом выговорил Виктор.
Тот в миг все понял — видно, человек бывалый.
— Голоден? Так садись и ешь, сейчас тебе хлеба отрежу.
— Дай! — повторил Виктор. — Я сам.