Он вырвал нож и хлеб. Резал и ел. Рукава вздернулись, обнажая кандалы на руках.
Рыболов тихо присвистнул. От него разило спиртом.
— Вот теперь понятно… — Он кивнул на кандалы. — Японские?
— Ну, не малайские же.
И продолжал пожирать хлеб.
— Разумеется. Это я так спросил, для верности. Садись же, за это с тебя дороже не возьму.
Виктор сел против него. Настороженно, но без всякого страха: нож в руках, багор тут же, под ним. И он ел.
— На, возьми котлету. Нас можешь не бояться. Мы сами в таком же положении.
— Слышал. Сбежали откуда-то?
— Ну, если слышал, так гляди.
Он выставил ногу и ткнул пальцем в искалеченную лодыжку.
— От ножных? — спросил Виктор.
— Нет, нас в кандалы не заковывали. Это деревом покалечило.
Женщина крикнула с берега:
— Ты с кем там разговариваешь? С черепахой? Или с флягой?
— Вот именно с черепахой! Смотри, какая тут объявилась!
Женщина выглянула из-за куста и сразу спряталась, чтобы Виктор не увидел ее голой.
— Брось же мне что-нибудь, дурень чертов!
Мужчина отнес ей одежду, сказав Виктору:
— Маленькая промашка с моей стороны! Упустил из виду…
Женщина одевалась, присев на корточки, и только голова ее виднелась над кустом. Она смотрела оттуда на этого пришельца, усердно работавшего челюстями. Синий рубец от уха до подбородка напрягался при этом, как жила.
— Дай ему луку, Ваня. Ему теперь лук знаешь как нужен… В желтом мешочке, там, где соль.
Мужчина стал рыться в мешке, а она тем временем расспрашивала Виктора:
— Русский?
Виктор, как бы подтверждая, молча указал вперед косточкой, которую грыз:
— К своим пробираюсь.
— А где же тут свои? Одни китайцы кругом.
— Раз борются, значит, свои.
— Не видишь, что ли, Нюра? Он партизан, — вмешался Иван.
Он подсунул Виктору луковицу, колбасу и налил ему в кружку водки из фляги.
— Я не пью.
— Вот еще! Да ты кто — партизан или мормон?
— Как хочешь, а пить не буду. Не выношу этой вони.
Женщина посмотрела на Виктора, как ему показалось, уже дружелюбнее, а Иван буркнул: «Дело твое», и выпил залпом его порцию.
— Не надо сразу так наедаться, — сказала женщина, выходя уже одетая из-за куста. — Это очень опасно.
— Ничего мне не сделается.
— А я все же не советую.
Красивой ее нельзя было назвать. Бледная, рябоватая. Но ее обнаженные руки, полные и сильные руки прачки или акушерки, напоминали Виктору о ее теле: он все еще как бы видел ее обнаженной. И робел.
Ее бледно-голубые усталые глаза неподвижно смотрели из-под полуопущенных век в лицо Виктору, заклейменное рубцом.
— Зажило, но шрам останется навсегда. Чем это тебя так?
— Нагайкой.
— У нас такого не бывало, — сказал Иван. — Чего другого, а бить — нет, не били.
Женщина вздрогнула и перевела встревоженный взгляд на флягу в руках Ивана.
— Ты, я вижу, уже успел…
— Э, он все знает. Слышал наш разговор.
— Ну, если слышал… Тогда можно говорить откровенно.
Но тон ее противоречил словам. В голосе звучала тревога. Узкий рот как будто еще крепче сжался.
— У нас дороги разные: ты туда, а мы оттуда. Значит, встретились и разошлись, вот и все.
— Я не к советским иду, — возразил Виктор, чтобы не запутывать положения, в котором уже начинал разбираться. — Я возвращаюсь к своим, в тайгу.
— Ясно. Такая твоя служба.
— Вовсе не служба. Я здешний, из Саньсина. Жил там, пока жандармы меня не схватили. К счастью, не всех еще выловили. Еще остались на воле товарищи.
— Идейные? Ну, твое дело, мне-то что!
— Верно. Разойдемся сейчас — и всё.
Помолчав минуту, женщина вдруг деловито сказала:
— Ты не можешь идти в таком виде. Эти браслеты снять надо. Напильник? Дадим. Что еще тебе требуется?
— Нож дайте. И хорошо бы какую-нибудь обувку.
— На, примерь.
Принесенные с лодки сапоги стояли рядом — отличные высокие сапоги. Виктор стал их натягивать.
— Одежонку тоже можем дать. Бери, не обеднеем. У нас этого добра хватает.
— Да, да, у нас всего вдоволь, — с готовностью подтвердил Иван. — Здесь каждая баба, когда ей рожать или когда она родить не хочет, бежит к моей «госпоже докторше». Она у меня, можно сказать, знаменитость.
— Будет тебе! — с недовольной гримасой остановила его жена. — Да, мы тут уже многим обзавелись, так что не стесняйся, эти вещи нам ничуть не нужны. Только товарищам своим ты не говори, кто тебе их дал. И вообще никому про нас не говори.