— Зря вы это — сам понимаю. Как стемнеет, уйду и никогда мы с вами больше не встретимся.
— А не боишься? — задумчиво спросила женщина после недолгого молчания.
Виктор не понял ни ее вопроса, ни усмешки.
Они дали ему все, что нужно для жизни и смерти: нож, напильник, сапоги, огниво с длинным фитилем… Дали, быть может, из чувства товарищества, памятуя собственный тяжкий путь беглецов, а быть может, из страха — подкупить его хотели, чтобы молчал про них.
Он уходил дальше в ночные просторы, вооруженный теперь десятидюймовым лезвием, снабженный всем, что нужно, чтобы развести огонь и поесть горячей пищи, более подвижный, так как у него теперь были сапоги… и одинокий, как никогда.
Разговор с этими двумя людьми глубоко запал ему в душу. Сначала он даже не очень ясно это осознавал. Ну, поговорили как будто о самом обыкновенном. Но через некоторое время это «обыкновенное» начало бередить душу. Чем дальше, тем сильнее. И не думать о нем, было невозможно.
На стоянках он пилил свои кандалы и под визг пилки думал о незнакомой бескрайней стране там, за горной цепью Мира и Благополучия, где он еще недавно искал людей, знающих какую-то великую человеческую правду, людей высшего морального порядка.
А теперь он, забросив свои кандалы на дно Муданьцзяна, вовсе не почувствовал себя свободным. Как ему теперь распорядиться этой свободой? С кем соединить свою судьбу и во имя чего?
Вот так, не видя пред собой пути в жизни, шел он ночь за ночью все дальше берегом чистой реки. Порой, чтобы сократить путь, он там, где река петляла, сходил на «сяолу» — узенькие тропки, протоптанные в желтой земле ногами бесчисленных поколений крестьян. Тропки эти бегут от деревни к деревне через весь Китай, изрезывают его вдоль и поперек, как сеть кровеносных сосудов, в которых неустанно циркулирует живая кровь народа.
Он прошел через полотно Китайско-Восточной железной дороги и очутился в лесном море.
Теперь он мог уже идти днем, а спать ночью. Он был дома. Родная тайга укрывала и кормила его. Повсюду, куда заглядывало солнце, на склонах сопок и по краям оврагов, где не глушил их подлесок, красочными коврами лежали ягодники — и ягод было так много, что, когда Виктор проходил, сапоги его становились красными от сока. Из гнезд еще можно было вытаскивать птенцов. Форелей и аухов — китайских окуней, которых Виктор ловил на подаренные ему крючки, он начинял луковичками дикого чеснока и запекал в глине. Соль заменял золой от ольховых дров.
У него прибавлялось сил уже только от одного погружения в лесное море, где все было настоящее, свое, понятное. Здесь он наконец-то снова обрел самого себя. К нему возвращалось знание тайги, прежние навыки и чувства. Глаза безотчетно и постоянно отмечали каждую подробность, чутьем угадывал он чье-то присутствие поблизости, и даже во сне слух его был насторожен, как у оленя.
Однажды ночью, уснув над Муданьцзяном, в месте, которое ему показалось знакомым, Виктор вдруг проснулся как от толчка, разбуженный странными звуками — скрежетом железа о песок. Он прислушался. Где-то неподалеку копали землю. Копали осторожно, с перерывами. Звуки замирали на время, потом доносились уже с другой стороны.
Создавалось впечатление, словно кто-то копнул лопатой, пошел дальше, опять копнул в другом месте, выбрасывая песок из ямы.
Виктор притаился и ждал, осматриваясь кругом. Но ничто не указывало на присутствие человека. И только когда над его головой бесшумно и плавно пронеслась какая-то птица, он сообразил, что эти звуки издавала сова-пересмешница. Она, единственная из всех сов, имеет склонности попугая. Однако если она подражает скрипу песка под лопатой, значит, она этих звуков наслышалась. Значит, здесь кто-то копал землю в течение долгого времени. Что он искал? Золото? Иначе к чему был ему нужен в тайге речной песок? Это следовало проверить.
В свете наступавшего утра Виктор увидел реку. Она лежала, как брошенный на землю плащ с раскинутыми рукавами, и в среднем своем течении широко разливалась среди песчаных отмелей. Такие места были редкостью на Муданьцзяне, реке бурной на быстринах между горами или спокойно лижущей свои берега в котловине, средь ржавых и болотистых лесных низин.
Место это было знакомо Виктору. Отсюда плыл он когда-то на самодельном плоту в страну сиуксов, ирокезов и могикан, и у руля стоял Пэн, парнишка, лишенный всякого воображения. Пэн все принимал всерьез, раз и навсегда — и их побратимство, и то, что они отныне краснокожие, и свое красивое новое имя. И где-то здесь, между широких отмелей, чередовавшихся с грядами белых голышей, разбился их плот и пришлось несолоно хлебавши бежать к отцу Пэна, предателю У. Тогда У еще не был предателем. Всегда улыбался, подобострастный и услужливый. Топил печь, таскал воду, работал в саду и огороде. У все умел делать и был любимцем и главным помощником матери Виктора. Отец же втайне терпеть его не мог: «В глаза не смотрит, у таких людей душа темная».