Через несколько часов после ухода Виктора пришел Хуан Чжоу с сыном. Он ждал Ю, но не дождался. Они вместе с Ашихэ пошли его искать и нашли на тигровой тропе. Не много осталось от Ю. Останки эти они собрали и погребли за садом, близ фанзы, такой же невзрачной и старой, каким был сам Ю. На похороны своего чжангуйды сошлись охотники с гор, из лесных дебрей. В суровой печали стояли они над гробом и жертвенными чашами, в которых сжигались золотые бумажки-деньги на путешествие в подземный мир. Все проделали, как полагается, глубокими поклонами отдавая дань уважения покойнику, ибо Третий Ю был настоящий охотник и они глубоко скорбели, что похоронен он, одинокий и бездетный, не в родной земле, и тем обрек себя и всех своих предков на муки голода в загробном мире.
После похорон все разошлись, и осталась Ашихэ одна с Кунминди. Пес умный, но все же он не более как пес. Время от времени навещал ее Хуан Чжоу, избранный теперь старшиной таежных охотников. Он-то знал, зачем Ашихэ осталась здесь, для кого сторожит перевал. Он приносил ей мясо — то жирного кабанчика, то парочку фазанов. Придет, нарубит дров, а уходя, всегда осведомляется, не нужно ли ей чего, — как раз есть оказия, едет человек в город. Когда не мог прийти сам, присылал сына, Ляо.
Так заботились о ней охотники. Она была вдовой Ю, принадлежала к их сяну, вольной лесной общине, и все в тайге знали: горе тому, кто посмеет обидеть Ашихэ, сестру каждого охотника от Седловины до Польской могилы.
Проходили дни и ночи. После небогатой снегом зимы наступила сухая солнечная весна, потом сезон дождей и наконец — щедрое субтропическое маньчжурское лето. Пять месяцев — бесконечный ряд дней и ночей, замкнутых горами и необходимостью жить, чтобы следить за перевалом, — жить не для себя. Не жизнь, а какое-то приглушенное, обезличенное полусуществование.
И вот — вернулся он. Ашихэ никогда и не мечтала о такой возможности. Вернулся сам не свой, помрачневший после всего пережитого. Не спрашивая ее согласия, завладел пустой фанзой, завладел ею: «Я останусь с тобой, Ашихэ».
И все произошло как-то само собой. Совсем иначе, чем она себе представляла когда-то, в те редкие минуты, когда, побежденная страстью, давала волю воображению.
Виктору ночью приснилось что-то из пережитого — должно быть, очень страшное, потому что он весь дрожал и стонал во сне и жался к Ашихэ, как ребенок. Она обняла его, словно хотела телом своим заслонить от этого страшного, и Виктор проснулся в ее объятиях.
— Ашихэ? — Он вбирал в себя жар и запах ее тела, стук ее взволнованного сердца.
— Да, да, Вэй-ту, я здесь, ты же сам чувствуешь это.
— Сними же сорочку, Ашихэ, чтобы я чувствовал тебя всю, не отталкивай меня, Ашихэ!
Она и не думала отталкивать его. Ведь она хотела этой близости. Но хотела при этом, чтобы то, чего оба они до сих пор еще не испытали, вышло красиво и нежно. Почему он не искал ее губ и глаз, а целовал только грудь, плечи, тело?.. Он ласкал ее неловко и с такой ненасытной жадностью, так торопился овладеть ею, что она не выдержала — сжала руками его голову. «Постой!» — и поцеловала его сначала в губы, чтобы он видел не только себя, но и ее, Ашихэ. Ведь им обоим дано великое счастье любви.
Она солгала бы, сказав, что все это было ей непонятно, тягостно. Вовсе нет. Но их первая ночь не принесла ей ничего похожего на тот экстаз любви, о каком говорит легенда, на дивное блаженство, воспетое поэтами. Только боль и облегчение, начало взаимной близости и сознание перемены; вот теперь она женщина. Перемена эта будила в ней смешанное чувство — не то это утрата, не то большой праздник…
— Значит, Ю был так стар, что не мог уже быть тебе мужем? — спросил Виктор на другое утро. — Или ты просто не хотела быть ему женой? По правде говоря, он был такой некрасивый и притом ужасно грязный.
Конечно, ему хотелось понять, почему она, Ашихэ, бывшая три года замужем, до этой ночи оставалась девушкой. И, пожалуй, он имел право узнать это. Но спрашивать не следовало. Она сама когда-нибудь объяснила бы ему все. И притом непристойно с его стороны так отзываться о Ю!
— Ю был ко мне очень добр. Как родной отец.
— Но вы же спали рядом. Неужели он никогда не пытался…
— Вэй-ту, не говори глупостей.
— Какие же это глупости? На таком безлюдье, в такие жаркие ночи, когда все вокруг любит… Неужели тебе не было трудно без ласки?
— Трудно, конечно. Ты был далеко, я могла только думать о тебе. Но зачем ты спрашиваешь? Ведь и с тобой было так. И ты никого до сих пор не любил.
— Ох, я-то спал между Алсуфьевым и Люй Цинем!