— Значит, будь около тебя женщина, ты бы… Даже если бы старая, некрасивая женщина?
— Не знаю. Перед уходом, помню, меня уже так допекла моя добродетель, что я…
Он не договорил и вышел с кувшинами. Пошел за водой на речку. Ашихэ принялась за отложенную было работу.
Выкраивая из шкурок новые улы для Виктора, она твердила себе: «Значит, только это? Это — и ничего больше? Не внушай себе, Ашихэ, что ты первая любовь его сердца. Он пришел сюда после ужасных страданий и жаждал забыть все в объятиях женщины. Он потянулся бы к любой другой, если бы нашел ее в этой фанзе. Он не притворщик, он ничего не приукрашивает. Это надо ценить. Но сделал бы он такое признание, как сейчас, если бы я не была китаянкой? Позволил бы он себе такую грубую откровенность, если бы его подругой была белая девушка, — ну вот, например, Тао?.. Хотя она-то не совсем белая…
Быть может, в нем еще живы предубеждения и предрассудки его среды. Быть может, он полагает, что к желтокожей девушке надо подходить проще, что ей голос тела понятнее, чем голос души… Ведь ты о нем ничего не знаешь, Ашихэ! Его и тебя разделяют материки и века, дела и дороги жизни. И любовь твоя, Ашихэ, должна быть терпеливой и мудрой, чтобы ее не испортил, не оскорбил этот мальчик с больной, ослепшей душой».
Виктор принес воду, взял силки и позвал Кунминди. Он не мог усидеть на месте — так его томило душевное беспокойство или, быть может, жажда деятельности.
После полудня он вернулся с детенышем косули.
— Отбился от матери, и я его приманил вабиком. А Кунминди твой никуда не годится. Глупый пес.
Он сразу принялся свежевать косульку, ножом подрезая шкуру, чтобы потом ее ободрать.
— Да, глупый! — повторил он сердито. — Не понимаю, почему ему дали имя «Мудрый».
— Ты учти, что Кунминди никогда еще не брали на охоту. Он только сторожил меня и фанзу, когда Ю обходил свои капканы и силки. Поди сюда, Кунминди! Теперь ты будешь охотиться с Вэй-ту, как прежде твоя мать Яга и твой брат Волчок…
— Нет, Ашихэ, такой собаки, как Волчок, у меня уже не будет.
— Почему же?
— Разве такую найдешь? Это была гениальная собака. Такие родятся раз в сто лет.
— Действительно, помню, он казался очень разумным.
— Казался! Этот песик был умнее человека. И чувство чести у него было сильнее. Если бы я положил эту косульку и сказал ему «стереги» — по-польски, конечно, потому что Волчок понимал только по-польски, — и если бы я не вернулся, этот пес околел бы с голоду, но не двинулся бы с места и не тронул бы лежащего перед ним мяса. А Кунминди?
Он сделал презрительную мину и отвернулся. Кунминди, похожий на Волчка, как брат-близнец, только раздражал его этим сходством.
— Э, да что там говорить!
Но, видно, пропавший любимец не выходил у него из головы, и он не мог не говорить о нем.
— Он был помесь легавой и лайки, да и от волка было в нем кое-что. В общем дворняга, обыкновенный дворняга. Но все породистые охотничьи собаки, ищейки, сеттеры с золотыми медалями не стоят клочка шерсти из его хвоста — так он знал тайгу и понимал меня! Стоило мне только глянуть на след — и Волчок уже тут как тут. Ткнется в него мордой, проверит — и либо побежит по этому следу, либо только ушами зашевелит: мол, след старый, выветрился. Погляжу на деревья — и он туда же смотрит и уже понимает, что сегодня надо искать белок или глухарей. Стану, бывало, на тропе и скажу тихо, раздельно: «Ну, песик, поищи-ка оленя. Кабана не надо, повторяю — кабана не надо, только оленя». И мой Волчок уже мчится. А зверя он гнал, заметь, совершенно бесшумно. Сделает круг — большой, чуть не в десять ли, — и обратно. Направо, налево, наискось углубится в лес, но путь держит все время ко мне. И так вот, ни разу не тявкнув, без шума, выгонит на меня из тайги то, что я приказал. Если скажу «оленя», — то только оленя, а если «кабана», то всякое другое зверье пропустит, а кабана выследит… Ну, видела ты когда-нибудь такую собаку?
«Смотри-ка, — думала Ашихэ, — как он горюет о пропавшей собаке, как жалеет ее! Значит, он не злой человек. И если столько нежности и внимания он уделяет животным, так неужели не найдется их у него для тебя, Ашихэ?»
— И при этом он был такой веселый, как ребенок. Этим он в Жука, потому что Яга… Ну, да ты же ее видела. Собака была угрюмая. Смышленая, правда, очень даже смышленая, но с капризами и злая, как ведьма. От злости этой у нее даже морда была перекошена. А Волчок от рождения был такой приветливый и неистово жизнерадостный. Когда на меня находила хандра и я не мог с ним разговаривать — не было для него худшего наказания! Чего только он не делал — показывал все свои штуки, приносил мне из лесу все, что попадалось и в лицо меня лизал. А глаза у него были такие выразительные, в них все можно было прочитать — совсем как у тебя. Они так и говорили: «Брось, Витек, не стоит огорчаться. Пойдем-ка лучше в лес». Я и сеичас порой как будто слышу, как он просится в лес, как визжит. Со мной что-то неладно, Ашихэ.