— Но ты же ненавидишь большевиков, так почему ты…
— Если я против большевиков, это не значит, что я пойду против России. Ведь я же русский! Да и вообще втягивать науку в такие аферы — нет, увольте!
— Как же тебе все-таки удалось от них уйти?
— Понимаешь, они хоть и были уверены, что купили меня, но тем не менее следили зорко. Под видом предупредительности и любезного внимания эти шпионы мне просто вздохнуть не давали. Не знаю, что было бы со мной, если бы не твой Закшевский. Он честный малый, должен тебе сказать…
Ашихэ поставила перед ними ужин, и они по-турецки уселись за низеньким столиком.
— Я дал ему денег, чтобы он купил мне оружие и экипировал меня. Сам я не мог этого сделать — они бы сразу обо всем догадались. И с помощью того же Закшевского я ночью бежал от них. Повторяю — очень славный парень!..
После ужина Алсуфьев показал им свою «экипировку», состоявшую из винчестера, кожаной куртки, башмаков на шнурках, компаса, складного ножа из нержавеющей стали и отличного дорожного несессера, Ашихэ стала рассматривать никелированные вещицы в несессере — пилочки для ногтей (как ей объяснил Алсуфьев), небьющееся зеркало, крем для бритья, одеколон.
— Все это очень нужные вещи, просто необходимые, — оправдывался он, видя ее изумление. — В молодости они у меня были, потом потерялись. А я совсем иначе чувствую себя, когда они со мной.
Из съестного этот неисправимый любитель сладкого взял с собой только несколько кило шоколаду. Все деньги, что у него оставались, он хотел отдать Ашихэ, отдавал их охотно, от души (Ашихэ, конечно, не взяла). А шоколад пожалел, уделил ей только одну плитку, да и то был явно огорчен тем, что его запас сладостей истощится на день раньше.
«Седеющий ребенок! Был чудо-ребенком, а мужчиной так и не успел стать», — мельком подумал о нем Виктор и вернулся к мыслям об Ашихэ.
Она была безмятежно спокойна, как всегда, держала себя так, словно ничего не произошло, не избегала ни разговора, ни его взглядов. Но Виктор уже достаточно ее знал — он видел по ее замкнутому лицу, что она страдает.
Она убрала все и перед тем, как ложиться спать, подошла к струнам календаря на стене и передвинула один шарик: еще день прошел. Тяжелый день. Удивительно гибким прощальным движением Ашихэ пробежала пальцами по струнам минувших дней, и Виктору почудилось, что он слышит звенящую трель — как пение цаоэра, который оплакивает умерших.
— Пардон! — спохватился вдруг Алсуфьев, исчерпав весь запас своих новостей. — Ведь мы говорили о тебе. Ну, рассказывай же, как все было в действительности?
— В Харбине я попался из-за доктора Ценгло. Он всем болтал, будто я сын Кузьмы Потапова, а Кайматцу с этим Потаповым был когда-то знаком и знал, что у него никакого сына нет. Ну и велел за мной следить…
Виктор считал, что не стоит откровенничать, поверять все этому человеку, настолько занятому собой, что он неспособен принять к сердцу чужие переживания. И он рассказал Алсуфьеву только о том, что с ним было в тюрьме и что собой представляет «оружие Танака».
— Кошмар! — воскликнул Алсуфьев, спеша отмахнуться от всех этих ужасов. — Если уж и бактериологию заставят активно работать на истребление людей, то дальше идти некуда. Это конец.
Он чиркнул спичкой, чтобы разжечь трубку, и огонек осветил его сосредоточенное лицо, перекошенное гримасой отвращения.
— Ко-шмар! — повторил он тихо и раздельно.
«Ох, только бы не начал философствовать!» — подумал Виктор с раздражением. Но Алсуфьев, снова обретя слушателя и благодарную тему, не мог отказать себе в этом удовольствии.
— Да, да, Витя, мое поколение было последним, которое еще верило в культуру, в прогресс, в человека..
— Удивляюсь тебе. Ты же физик, на что тебе вера? У тебя есть сила, энергия, масса, скорость, удельный вес…
— Ах, дружок, слишком уж много бессмыслицы в мире! И я часто обращаюсь к богу — конечно, как к источнику разумной материи.
— Брось! Надо бы чтить не бога, а сатану — за то, что он восстал против бога. И скажем себе прямо, как говорит старая пословица: если старый бог нас не слышит, помолимся пню!
— Но что же тогда остается? Что?
— Не знаю и знать не хочу.
Алсуфьев замолчал, и Виктор сквозь хриплое пыхтенье его трубки мог теперь прислушаться к дыханию лежавшей рядом Ашихэ. Она не спала. Что она чувствовала теперь, когда ее Вэй-ту оказался трусом? В городах из этого не делают трагедии. Тысячи женщин любят, не задумываясь над тем, смелы их возлюбленные или трусливы. В городе отвага редко бывает нужна и не так уж необходима для счастья. Но в тайге! И для Ашихэ! Она ведь вросла в среду, где смелость есть нечто столь же естественное и необходимое, как крепкие ноги или здоровые легкие. Этим здесь никто не хвалится, об этом даже не говорят… Ашихэ не может не презирать его за то, что он в минуту опасности потерял голову и убежал, бросив любимую женщину на произвол судьбы. А любовь и презрение вместе не живут, нет, нет, они несовместимы.