— Кто-то — кажется, Франс — сказал… Да ты меня слушаешь? Замечательное изречение! «Существуют, — говорит он, — звезды органически чистые, но на них нет жизни. А на других звездах есть плесень, то есть жизнь». Как подумаешь, что нет ничего, кроме процесса вегетации, даже дрожь берет!
— Плесень? Возможно. Пора спать, Павел, мы мешаем Ашихэ уснуть. Покойной ночи.
На другое утро, сразу после завтрака, Алсуфьев стал собираться в путь. Хозяева его удерживали, но он торопился — у него были свои планы, в которые он их пока не посвящал.
Главное он сказал Виктору перед уходом:
— А знаешь, твоя собака у того подлеца.
— Какого подлеца?
— Ну, того, что у вас служил и донес… Такой коренастый, лысый и ходит, как утка.
— Ты говоришь об У?
— Да. Этот У присвоил твою собаку и ружье.
Услышав имя предателя, Ашихэ повернулась к ним от печки, на которой пекла лепешки Алсуфьеву на дорогу. И он продолжал уже по-китайски:
— Я шел к вам. Было раннее утро, тишина кругом. И я услышал, что где-то вблизи работают люди. Иду дальше — слышу, пес скулит. Еще немного прошел, смотрю — узкоколейку люди строят, а трое маньчжур за ними надзирают. У стоял с твоим ружьем в руках и натравливал собаку на какого-то человека без лопаты. А твой Волчок не хотел трогать этого человека, и У его бил. У собаки заморенный вид. Наверно, околеет там.
Все трое словно видели перед собой страдальческие глаза Волчка. Ашихэ первая прервала молчание.
— Но как он попал к У?
— Волчок был в полицейском участке, — объяснил Виктор. — И, должно быть, У в награду отдали и Волчка и мое ружье.
— А я бы на твоем месте собаку отобрал, — сказал Алсуфьев. — Моя собака была бы только моя и ничья больше.
Виктор только буркнул: «В самом деле?» Со стороны Алсуфьева это было, разумеется, пустое бахвальство, предназначенное для ушей Ашихэ. Он бы отобрал? Это он-то, закопанный когда-то по шею!..
Больше они об этом не говорили. Попозже Виктор проводил Алсуфьева до ущелья. Тот ни о чем не спрашивал. Когда застаешь двух молодых людей под одной крышей, и к тому же еще в тайге, то все ясно.
— Ну что ж, — сказал Алсуфьев, прощаясь, — желаю счастья. А помнишь, amico, мое предсказание насчет девушки? Вот и напророчил. Она, конечно, примитив, но, надо сказать, примитив очаровательный, с этаким пряным ароматом дикости…
— Так ты говоришь, что у Волчка плохой вид? — перебил его Виктор.
— Ужасный. На твоем месте я…
— Ясно. Можешь ты мне одолжить твой штуцер дня на два?
— Что ты! Своего ружья, трубки и жены никогда никому не одалживают.
— Тогда, может, пойдешь со мной?
— Охотно. Но, видишь ли, сейчас я бы…
— Не извиняйся, я пошутил. Один справлюсь. Кланяйся Люй Циню, пусть старик готовит пирожки и шиповник на меду. Я скоро его навещу.
Он не сказал «мы навестим» — ведь Ашихэ может не захотеть идти с ним, а то и вовсе его покинет. Он теперь ни в чем не был уверен.
Возвращаясь домой, он гадал, как-то она его встретит, что скажет теперь, когда они окажутся вдвоем. Не давала покоя и мысль о заморенном, забитом Волчке, и надо было принять решение всерьез, а не так, как он бросил Алсуфьеву свое «сам справлюсь» — только чтобы сбить его с покровительственного тона и прекратить эти «добрые советы». «Я бы на твоем месте…» Болван! На моем месте он бы отрубил голову доктору и успокоился.
Виктор вновь переживал то же смятение, что тогда, на месте казни, когда ему подали меч. Он и содрогался, и бунтовал в душе — но уже покорялся неумолимой, как судьба, правде: есть вещи, которых делать нельзя, несмотря ни на какие доводы и страх последствий! Покинуть в беде свою верную собаку, не попытавшись вырвать ее из рук живодеров…
Нет, скажем прямо — дело тут не в Волчке. Если он, Виктор, сознательно, всей силой воли, не попробует избавиться от этого страха, которым заболел в неволе, и не вернет себе самоуважения и уважения Ашихэ, он окончательно изменит себе и станет тряпкой.