— Забыла, что хотела сказать. Потому что мне вдруг подумалось: наступит ли время, когда мы о твоей или моей родине скажем — наша? Посмотри, даже наши собаки, Волчок и Кунминди…
Обе собаки подняли головы, Кунминди — быстро, Волчок — нехотя, так как его имя произнес не Виктор.
— Один понимает только по-польски, другой — по-китайски, хотя они от одной матери.
— Знаю, Ашихэ, что тебе не дает покоя. Но напрасно ты так много думаешь о будущем, совсем напрасно! Все само собой уладится, родная, вот увидишь. А собаки наши разные потому, что разная у них была жизнь. Кунминди не видел злых людей и собак, а Волчок по-своему пережил то же, что и я.
Они были похожи — оба серые с рыжим отливом на спине, но у Волчка на голове было черное пятно, как будто ему облили смолой ухо и полморды. И так как голова у него всегда была склонена набок, светлым ухом кверху, то казалось, будто с темного уха еще стекает смола. В неволе он сильно переменился — заморенный стал, худой, шерсть на нем свалялась грязными клочьями, а в морде и глазах появилось что-то от Яги — какая-то язвительность чересчур острого ума.
Кунминди, одинокий дворовый пес, искал дружбы с ним, но Волчок, положив голову на колени Виктору, не удостаивал ни единым взглядом вертевшегося вокруг него брата и не отвечал на его умильные заигрывания. Он точно говорил: «Отвяжись, дурачок». Волчок понюхал жизни, пережил обиды, лишения и боль разлуки. Он еще не освободился от страха потерять хозяина, уже однажды исчезнувшего среди множества людей и городского шума, после чего пришла неволя, голод, побои. Хозяин появился так же внезапно, как исчез, и вот сейчас скребет у него за ухом, вытаскивая клещей. Зачем же ты, глупый Кунминди, мешаешь блаженству этой минуты?
Они поели, отдохнули. Перед тем как идти дальше, спрятали в дупле ореха старый карабин Ашихэ. В расставании с этим заслуженным инвалидом она видела чуть ли не измену со своей стороны. Но какой смысл тащить на себе несколько килограммов ненужного балласта, когда имеешь скорострельное и точное оружие?
— Отсюда недалеко до нашей фанзы. Заберу свой карабин на обратном пути, — оправдывалась перед собой Ашихэ, не вполне, впрочем, уверенная, вернутся ли они и где будет теперь их фанза.
Когда они обсуждали этот вопрос, она соглашалась с Виктором: лучше всего было бы поселиться у Люй Циня и разводить женьшень. Может быть, вместе с Хуан Чжоу. И еще взять в дом Пэна с его девушкой. Но имеет ли она право уйти с перевала? И как можно думать о себе, когда японцы строят форт на хуторе Домни? На эти вопросы Ашихэ не находила ответа.
— У Люй Циня сейчас уже тоже не безопасно, — рассуждал Виктор. — Рано или поздно Долговой туда доберется. Придется нам уйти в другое место.
— Там видно будет. А теперь главное — вовремя добраться до Люй Циня и предупредить его.
Долговой отправился туда за три дня до них, но дорогу он знал плохо, и они надеялись, что он немало будет плутать по тайге, прежде чем найдет фанзу Люй Циня. Однако встреча с ним была возможна, и следовало держать ухо востро. А Волчок упорно жался к ногам Виктора. Когда его заставляли ходить на разведку, он, побегав вокруг и обнюхав все, тотчас возврашался и начинал искать Виктора, боясь, как бы хозяин опять не пропал.
Летние звериные тропы, которыми шли Виктор и Ашихэ, были так извилисты и перепутаны, что легко было заблудиться. Тропинки эти вели на самое дно лесного моря, в зеленый сумрак и глубинную тишину, в душную сырость субтропиков. Зеленые заросли казались такими однообразными, как стена штрека в шахте, как ряска или водоросли на реке. Вокруг ничего не видно, разве только на метр-другой вперед. Никаких дорожных вех, кроме изредка встречавшихся зарубок на деревьях. Этой дорогой ходил когда-то Люй Цинь к Доманевским и дальше, разнося свои лекарственные травы. Два года назад, в годовщину смерти матери, и Виктор шел этой тропой на ее могилу и вдобавок к старым зарубкам Люй Циня делал для верности свои собственные.
— Вот эта моя, — указал он на зарубку в виде двух скрещенных надрезов. — Она означает, что дальше дороги нет и надо идти в обход до самого ручья.
Преградившая им путь засека имела вид мрачный и заброшенный. Давно, лет тридцать назад, когда еще люди охотились этим способом, звероловы навалили здесь срубленные деревья одно на другое, чтобы звери не могли пройти.
Сквозь щель, неожиданно раскрывшуюся в лесном своде, пробилось солнце. И яркий сноп его лучей пробудил жизнь вокруг. За вспыхнувшей, как фитиль, зеленью побежала вдоль просеки молодая поросль елок, буков, пихт, но некоторые деревца уже поникли в мертвящей тени валежника, на другие накинулись разные черви — их много развелось здесь среди гнили и плесени, и они объели все, оставив буро-рыжее сушье. Лианы змеями оплели здесь все сплошь, и образовался вал, совершенно неприступный. Отвратительная мешанина, как везде, где старое падает в цвете сил, а новое вырастает из той же почвы слабым, нежизнеспособным, задавленным трухлявыми останками высокоствольных стариков.