Орудуя топором, Виктор отрывочными фразами объяснял все это Ашихэ. Щепки летели, эхо ударов, отражаясь от воды, гудело по лесу как-то мертвенно, глухо и замирало вдали. Только один отголосок летел высоко и долго звучал где-то в южной стороне.
— Слышишь, Ашихэ? Слышишь?
— Да, да, это не показалось ему! Там эхо проносилось высоко.
— Должно быть, там взгорье!
— И недалеко, не больше двух ли отсюда!
Два ли — это меньше километра. Ли или километр — все равно. Не ими измеряется путь в тайге. Он мерится временем — сколько времени идти. И трудностью тяготами этого пути. Нередко — и жизнью.
Час шел за часом, а они все работали. Несколько часов — но сколько боли, пота, крови! Виктор рубил, Ашихэ вязала бревна. А оводы и комары ели их живьем, впивались в тело клещи и оленьи мухи, на раны тучами садилась мошка… «Вот, говорят, в аду грешники в смоле кипят, — думал Виктор. — А до сих пор никому как-то не приходило в голову, что можно терпеть адские муки и без смолы. Попросту среди бела дня быть отданным на съедение комарам».
— Войди в воду! — кричал он Ашихэ. — Ополоснись хотя бы.
Это давало минутное облегчение. Но Ашихэ отказывалась от него, и Виктор не мог понять почему. Или ей так уж противна эта вонючая и черная вода?
Наконец они со всеми пожитками и собаками перебрались на новый плот. Можно было трогаться в путь. Но куда?
Виктор, закрыв глаза, пробовал ориентироваться по ветру. Теплее и суше как будто был ветер с той стороны, где эхо летело ввысь. Виктор глянул на Волчка. Пес в ту же сторону обращал свою унылую и сосредоточенную морду, и ноздри у него жадно раздувались.
— Туда, думаешь? Мы с тобой, я вижу, сходимся в мнениях.
И вот Виктор на переднем конце плота, Ашихэ — на заднем оттолкнулись баграми от ближайших деревьев. Плот двинулся и поплыл, шурша и потрескивая между ветвей и стеблей, от дерева к дереву. Он был похож на брюшко какого-то животного, то и дело уходившее в воду и выталкиваемое опять наверх последним усилием полумертвого тела. Усилием отчаянным, в слепом забвении всего — только бы дальше, только бы скорее выбраться из этой трясины на твердую землю!
К вечеру выбрались. Несколько сот метров мучений — и вот перед ними открытая вода. Это была не то заводь, не то просто полянка в затопленном лесу.
— Придется тут заночевать. Как ты думаешь?
Вместо ответа Виктор услышал только жалобный визг Кунминди.
Ашихэ неподвижно лежала на плоту, и собака лизала ей лицо.
— Что с тобой? Рука?
Он схватил ее в объятия.
— Ничего, ничего, — шепнула она. — Обыкновенная женская слабость…
Виктор все еще не догадывался.
— У женщин бывают такие дни, знаешь?
Конечно, он что-то такое слышал. У женщин каждый месяц это бывает. И тогда им нужен покой, тепло. Некоторым приходится лежать.
— Лежи, лежи!
В своем смятении и бессильном сострадании он ничего другого сказать не мог. А она лежала голая на скользких бревнах, вся искусанная, покрытая ряской и грязью. Виктор бросился к тюку с оружием — достать какую-нибудь одежду.
— Не трогай! — умоляюще крикнула Ашихэ. — Вэй-ту, дождь утихает, потерпим еще немножко…
— А пока тебя окончательно мошкара съест.
— Достань-ка мне вот что, — попросила она, указывая на плывущие рядом большие сердцевидные листья кувшинок, — И укрой ими… Как тогда.
Виктор набросал этих листьев полный плот, а ведь в каждый из них можно было завернуть всю Ашихэ. Не лист, а целое одеяло в добрый метр шириной, мягкое и плотное. Виктор уложил Ашихэ на эти листья и стал укрывать ее ими, твердя свое «лежи, лежи!». Пусть только не двигается. Закутает ее всю с головой, и она будет лежать, как под периной.
Сумерки переходили в ночной мрак. За деревьями, в той стороне, где должно было находиться взгорье, несколько раз подряд ухнуло что-то. Должно быть, глухари сели или журавли. Где-то дикие утки сзывали друг друга на ночной шабаш.
Между туч кое-где уже выглядывали звезды. Погода налаживалась. Можно было разобрать тюк и вытащить из него одежду.
— Не надо, Вэй-ту. Мне и так хорошо.
Прохладные листья, должно быть, уменьшали боль в ее израненной, воспаленной коже. Виктор и сам прикрылся ими, потом сунул руку под голову Ашихэ и прижался к ней теснее, пытаясь сквозь листья обогреть ее теплом своего тела.