Ими можно было хорошо заправить варившуюся в котелке похлебку. Но как только Ашихэ дотронулась до одного большущего «иудина уха», вдалеке, на мшарах, куда ушел Виктор, внезапно послышался треск и чей-то хохот. Что-то большое, злое хлопало там крыльями и кричало «давей-хек» и еще какие-то слова, которых она разобрать не успела, потому что так же внезапно все стихло. Однако в сумраке лесной чащи как будто притаилась тень человека, который повесился, после того, как предал своего бога, — про него Ашихэ рассказывали когда-то в приюте сестры-францисканки. Отпечаток его уха остался на дереве, на котором он повесился, и здоровое дерево сгнило, от него пошли грибы му-эр… А Третий Ю говорил, что по ночам в лесу людей и зверей сводит с пути Шу, дух болот, а днем этот дух спит в грибе му-эр, на котором видна двойная сине-желтая полоса. Такой гриб нельзя трогать, потому что…
Ашихэ вздрогнула: на грибе, который она хотела сорвать, она увидела именно такую полосу.
«Глупые суеверия! — сказала она себе, однако не тронула «иудина уха». — Но есть же и другие грибы, не обязательно брать именно этот…»
Правда, этого одного хватило бы на целый котелок похлебки. Зачем же она отошла от него? Как могла поддаться пустым страхам, пережиткам старины? Но прошлое всегда побеждает, когда человек слаб.
А она очень ослабела, едва шла, ноги ее не слушались. Еще шаг — и вот оно, дерево, из-под которого она сбежала.
Вдруг снова треск вдали, пронзительный хохот. Он звучал злорадно, насмешкой над ее Вэй-ту. Она ясно расслышала:
— Да-вей-хек, Вэй-ту, хек!
Грибы, которые Ашихэ успела собрать, посыпались из платка. Она вся тряслась, перед глазами плыл зеленый мрак, из-за елок веяло жаром, и злой дух болот Шу шептал оттуда, что уже нет Вэй-ту, нет его в живых… Ты вернешься, Ашихэ, к монахиням, будешь снова стоять в часовне, искупишь грехи свои…
— Наверно, я больна!..
В эту минуту в тревожной духоте грянул выстрел — и сразу исчезли смутные видения, затих зловещий шепот.
Опять светило солнце, ели стояли, как ели, вокруг шла обычная лесная жизнь. И в душе Ашихэ пела радость: Вэй-ту стреляет — значит, жив, значит, ничего с ним не случилось.
Она вцепилась обеими руками в гриб му-эр, дернула раз-другой и оторвала его от ствола. Понесла к костру и здесь, ободрав кожицу, стала резать гриб на ломтики.
Вернувшийся Виктор протянул ей убитую птицу с рыжеватым оперением и красным гребешком. Ашихэ впервые видела такого лесного петуха — на перевале они не водились.
— Белая куропатка. Я мог подстрелить три штуки, да патроны отсырели, только третий выпалил. Знаешь, дробью нам уже не удастся стрелять. Впрочем, беда невелика.
— Так вот чей это был смех!
Ашихэ просто не верилось, что такие ужасные крики могла испускать птица немногим больше куропатки. Но Виктор подтвердил:
— Самец всегда так кричит, когда стая в опасности. Он хочет отвлечь охотника на себя, спасает своих, как умеет… Смотри-ка, костер погас. Ты не подбрасывала?..
«Действительно, забыла! Что со мной творится? Задумалась насчет этого гриба и не принесла хвороста».
Ашихэ хотела встать, но, глянув в ее изменившееся лицо, Виктор придержал ее за плечо:
— Не надо, займись лучше стряпней.
Он натаскал хворосту, разжег костер и опять ушел.
Ашихэ нарезала грибы и, очистив куропатку, положила и птицу и грибы в кипящую воду с мучной заправкой. А Виктор между тем бродил где-то поблизости. Его шаги в ельнике и треск срубаемых сучьев она слышала словно издалека — на нее нашло какое-то странное оцепенение.
Когда они наконец засели за свой суп, ей уже и есть не хотелось. Она проглотила несколько ложек, досыта поели только Виктор и собаки.
— Что поделаешь, оставлю тебе немного, съешь потом, — сказал Виктор. — Ну, теперь пойдем.
Ашихэ думала, что он намерен пуститься снова в путь. Ведь надо было во что бы то ни стало идти дальше, обогнать Долгового, чтобы он не застал врасплох Люй Циня, неожиданно напав на фанзу.
Однако Виктор повел ее в тот ельник, где час назад мерещился ей и бормотал дух болот Шу. Там теперь стоял готовый шалаш, со всех сторон защищенный деревьями, а в нем — постель из трав и мха.
— Но нам надо идти…
— Никуда мы сейчас не пойдем.
Это звучало решительно, почти как приказ. Никогда еще Виктор так не говорил с нею.
— Но казаки, верно, уже недалеко…
Виктор вместо ответа только поднял ее и уложил.
— Родная, ты на ногах не держишься! — Потом лег рядом, обняв ее. — Спи, завтра мы этот день наверстаем.