Главное же преимущество этого убежища состояло в том, что здесь легко было обороняться от врагов. Попасть сюда можно было только с реки, где нападавшие оказались бы под пулями осажденных, и дальше — козьей тропкой и ступенями в отвесной скале. Здесь даже маленький отряд мог бы защищаться против атаки целого батальона и в крайнем случае отступить в глубь подземного лабиринта или выбраться незаметно одним из двух не видных снаружи выходов.
— Как ни трудна была дорога сюда, а стоило помучиться, — говорил Виктор. — Лучшего жилья не найти. Вот увидишь, как хорошо мы здесь устроимся.
Однако пока им было не до того. Когда они уже думали, что Багорный на пути к выздоровлению и никакая опасность ему больше не грозит, ему неожиданно стало хуже. Пуля прошла через висок удивительно удачно, не задев ни мозга, ни глазного нерва, но рана в ее выходном отверстии стала гноиться, и началось воспаление.
Ашихэ пошла искать нужные лекарственные травы. Виктор остался, чтобы поддерживать огонь и присматривать за Багорным. Он и сам не знал чего желать Багорному — смерти или жизни. Потому что какая же это жизнь — без ног?
Багорный бредил. У него был сильный жар, и он бормотал что-то непонятное, какие-то обрывки слов.
— Нет, нет, нет! — вдруг закричал он. — Вовсе не все равно, почему убили Среброголового!
Виктор поднял голову, чтобы лучше рассмотреть его лицо. Рассеянный свет факелов падал на забинтованную голову Багорного и тело, метавшееся на постели. По отекшему лицу, заросшему давно не бритой седоватой бородой, скользили красные отблески огня. Из-под повязки видны были мутные, блуждающие глаза. Он держал в руке бумажку и через костер протягивал ее неведомо кому.
— На, возьми! Если по-твоему все равно, так бери!
— Давай! — отозвался вдруг Виктор, вставая, и подняв выше факел, подошел к Багорному. — Где тут сказано про Среброголового?
Он взял из рук Багорного смятую бумажку, липкую от присохшей смолы. Это была вырезка из газеты. «Третий день суда во Владивостоке», — гласил заголовок. — Дело о шпионаже… рассматривалось военным трибуналом… Среброголовый — тайный агент, предатель национально-освободительного движения… Прислужники Японии… Во главе банды бывший сержант маршала Чжан Цзо-линя, бывший хунхуз Среброголовый…
— Значит, он уже не защитник Шитоухэцзы, не герой Анту, а снова хунхуз?
— …молчал, понимаешь? Ни слова в свою защиту. Даже после приговора…
— Какого приговора? — крикнул Виктор в самое ухо Багорному.
Багорный вздрогнул. Устремил взгляд на огонь — и вдруг глаза его стали неподвижны.
— Товарищ командир!.. — простонал он. — Сергей!
Должно быть, ему чудился Сергей Лазо, которого японцы сожгли в паровозной топке. Да, наверно, в пламени костра он увидел двадцатый год и своего командира, сгоревшего в топке паровоза — за власть советов, за революцию…
— Так вы его расстреляли? — крикнул Виктор, тряся Багорного за плечо.
— Ну, сам понимаешь, трибунал…
— Сукин ты сын, сволочь после этого!
Только тяжелое состояние Багорного помешало Виктору ударить его.
Он швырнул головню в костер и вышел из пещеры. Какой ужас! Защищал Багорный перед трибуналом своего ученика и спасителя или отрекся от него, потопил?
В солнечном блеске августовского дня, упиваясь суровой и чистой картиной лесного моря, Виктор понемногу успокаивался. «Меня это не касается», — говорил он себе. Но это все-таки его касалось. Из-за Ашихэ. Она — коммунистка. Что же, идти за ней и видеть, как она страдает? Нет, надо сейчас с этим кончать. Правда о Среброголовом должна открыть ей глаза.
С этим решением вернулся он в пещеру. Багорный лежал на спине в полном изнеможении и что-то бормотал, Виктору не хотелось слушать. В нем росло раздражение, враждебное чувство к Багорному и уверенность, что тот в этом деле сыграл какую-то неприглядную роль. Впрочем, если бы Багорный протестовал против расстрела, его бы тоже «ликвидировали». Нет, он, наверно, отрекся от Среброголового. Лучшее доказательство этому то, что он здесь. Ненадежного человека большевики ни за что не послали бы за границу. Вон он лежит, как срубленное дерево. Пальнул себе в лоб не очень удачно и теперь мечется в бреду, снедаемый отчаянием и презрением к себе.
Потрескивал хворост в слабом огне. Причудливые тени скользили по мокрым стенам, в углах таился мрак.