«Человек вышел из пещеры и возвращается в нее».
Это сказал Коропка. В Харбине, когда они шли к доктору Ценгло. Учитель рассуждал о кризисе культуры, о том, что человечество необычайно быстро дичает. Тогда он, Виктор, пропустил его слова мимо ушей. А сейчас он был согласен с Коропкой.
Тысячи тысяч лет назад кто-то сидел тут, где теперь сидит он, так же поддерживая огонь во мраке пещеры. Какой-то обезьяно-человек с низким лбом, с бородой по пояс, одетый в жесткие вонючие шкуры. Он даже не умел сделать их мягче, обработать. Он ничего не умел и ничего не стоил. А его окружали силы, страшные и неведомые, которых он, конечно, боялся и во всем был им покорен.
И вот опять лежит в пещере этот человек. Одет в звериную кожу, но обработанную химическим способом, мягкую, блестящую, как доспехи. Однако, как и его далекий предок, он ничего не может, ничего не значит в этом мире. Запуганный, сраженный, он шаманит именами каких-то «бук» и сокращенными названиями носителей всякой мудрости, справедливости и силы.
— Что он говорит? — спросила Ашихэ. Она принесла собранные ею травы.
— Бредит. Наверно, видит какой-то страшный сон, — неохотно отозвался Виктор.
Ему было жаль Ашихэ. Он уже познал боль человека, чья вера разбита. «Зачем ей сейчас терзаться из-за того, что где-то там делается, — думал он. — Мы отрезаны от мира. Придет время — узнает».
И он не сказал ей ничего об участи Среброголового. Ни в этот день, когда она делала Багорному компрессы, ни позднее, когда Багорный уже выздоровел. Выздоровел! Нелепо говорить это о человеке, у которого ноги висят, как у тряпичной куклы.
Виктор выстрогал ему костыли из орехового дерева с верхними перекладинами из коры пробкового дуба, чтобы не натирало под мышками. Багорный стал на них расхаживать по пещере, иногда выходил посидеть на солнце, молчаливый, угнетенный — что может угнетать человека более, чем неудавшееся самоубийство? Замкнувшийся в себе после пережитой драмы, он и не подозревал, что в бреду открыл эту тайну Виктору.
— Знаешь, — говорила Ашихэ, — я боюсь, как бы он не попробовал еще раз…
— Так не отдавай ему пистолета.
— Я и не отдаю. Но есть ведь и другие способы. Он может броситься вниз с террасы.
«Ну и пусть бросается, — подумал Виктор. — Пусть сломает себе шею. Хлопот с ним не оберешься, и Ашихэ приходится, постоянно с ним нянчиться, так что нам с ней и побыть вдвоем не удается. А главное — он свинья и трус. От такого всего можно ожидать».
Это была неправда. И, поостыв, Виктор вынужден был признать, что Багорный не свинья и не трус. Ведь он с юных лет рисковал жизнью, страдал, боролся, всем жертвовал для революции. И к нему, Виктору, он отнесся хорошо, большего и требовать нельзя. Видимо, когда он действует по своему разумению, он всегда проявляет смелость, мудрость и человечность.
И наконец, где доказательства, что Багорный в отношении Среброголового вел себя недостойно? Среброголового расстреляли, опорочив его имя, но еще не известно, принимал ли в этом Багорный какое-либо участие.
Чем дольше Виктор размышлял об этом, тем больше рассеивалось его враждебное чувство к Багорному. В том жесте, каким Багорный поднес пистолет к виску, словно салютуя кому-то, Виктор видел теперь уже не браваду преступника, попавшего в безвыходное положение, а благородное самоотречение. Не подлость, а трагедию.
Багорный, с тех пор как оправился, старался быть полезным, помогал им, насколько хватало сил, и с утра до вечера вместе с Ашихэ плел циновки.
Ночи становились холоднее, наступала осень. Их грот, последний в бесконечном подземном лабиринте, имел широкий выход. Если бы в этом обширном и высоком зале поставить домик, никакой ветер не выдувал бы из него тепло и, кроме тепла, они обрели бы покой и уверенность, так как их домик внутри горы никто не мог бы увидеть. Но как его построить, из чего? Они решили соорудить нечто вроде палатки из тройного слоя тростниковых циновок, печь с широкой лежанкой вроде кана, а выход из пещеры закрыть деревянной стенкой с небольшим лазом.
Начали заготовлять циновки. Виктор резал тростник на ближнем болоте и носил его наверх, а Багорный и Ашихэ плели циновки.
Когда их накопилось уже достаточно, Виктор принялся рубить молодые деревья. Обтесывая бревна подходящей длины, он сплавлял их по реке, потом тащил по одному наверх до того места, где начиналась крутизна, а оттуда поднимали их на веревках.
Спать все ложились только поздно вечером — Виктор и Ашихэ в шалаше перед пещерой, а Багорный подальше, внутри пещеры. Проспав несколько часов, вскакивали до зари и принимались за работу. А работы все прибавлялось. Не успели еще все наладить, как подошел сентябрь — месяц, самый подходящий для того, чтобы делать запасы шкур и мяса.