— Алсуфу же стрелял!
— Видишь ли, он боялся тигра и, верно, хотел показать себя настоящим охотником. А Вэй-ту… Нет, этот ни за что бы не выстрелил, и у нас не было бы третьего тигра.
— Теперь и я так думаю.
— Еще скажу тебе, Ю: хоть этот тигренок изранил моего Звездочку и растерзал твою Люйпу, надо ему отдать справедливость — он молодчина!
— Верно говоришь. Храбрый тигренок.
Из него вырастет настоящий Ван. Полосы у него на голове уже темнеют. Через год-два, вот увидишь, будет на нем знак богов, знаки «да» и «ван».
— Не повезло ему.
— Да. Лишился матери, сестры и остался один в чужой стороне — ведь он с гор, этот тигренок, никогда не бывал у нас в лесах. Теперь бродит он по тайге и не знает, каково это — пробираться через лесное море!
Слова Люй Циня были красочны, а в голосе столько теплоты, что Виктор и Ашихэ перестали на миг работать ножами, задумавшись о тигренке, который остался сиротой в чужих краях.
— А у тебя на родине, Вэй-ту, водятся тигры?
— Я не знаю своей родины, Ашихэ…
ПТИЦЫ ЛЕТЯТ НА ЮГ
Лодка была готова, ее можно было спустить на воду, но Виктор и Ашихэ все еще возились с нею; он накладывал последнюю заплату, она орудовала лопаткой. Им не хотелось возвращаться к старикам — очень уж интересный шел у них разговор. Сейчас Ашихэ рассказывала, как ее взяла к себе красивая Ин, та, что жила у поляка.
— У какого поляка?
— У доктора Ценгло.
— Ценгло? Толстяк такой с длинной черной бородой?
— Да, да. Веселый он был и смеялся громко, басом. А меня звал так: «А ну-ка, иди сюда, девушка «Три даня». Это потому, что Го увел меня из дому за три даня проса.
Оказалось, что Го, прозванный за свою жадность и суетливость Сорокой, отнял Ашихэ у родителей за долги и продал в Шитоухэцзы Большому Фу, а тот в свою очередь перепродал ее вместе с другими детьми госпоже Ма в Харбине. Госпожа Ма всех детей — а сидело их у нее взаперти семнадцать — отослала куда-то далеко. Одна только Ашихэ сбежала и, скитаясь по городу, попалась на глаза Ин, которая жила с поляком. Хотя у красивой Ин было много нарядов, и жила она в богатстве, и доктор всячески баловал ее, она не забыла, что и у нее тоже отец крестьянин. Ашихэ жила у них вместе с их дочкой.
— Ее звали Тао.
— Знаю я ее. Мы учились в одной гимназии, только она в младшем классе.
— Я ее недавно встретила, и она меня не узнала. Да и не удивительно — столько лет прошло. Тогда ей было пять, а мне — девять.
— А почему же ты от них ушла?
— Ин умерла. Заразилась от больных. Она ведь служила санитаркой в лечебнице у доктора Ценгло и, хотя потом стала жить с ним, не бросила свою работу — она очень любила ее. Ну, вот в лечебнице и заразилась. А когда она умерла, доктор опять стал сильно пить, и в доме у него хозяйничали разные женщины, то одна, то другая, — каждая хотела занять место Ин. И дом уже не был домом. Тао пробовала утопиться в ванне, и тогда доктор прогнал всех женщин и сам занялся дочкой, а меня отдал сестрам францисканского монастыря.
— Ну, а там?
— Я немного училась, а немного стояла.
— Как это — стояла?
— А так. Они хотели, чтобы я стояла в часовне около них, когда они молятся или поют. Верили, что на меня что-то сойдет и очистит меня. Не знаю что… А я не хотела этого, боялась, ведь они говорили, что это будет как огонь и в нем сгорят все мои грехи. Вот я и взяла образок с голубем, что висел над моей постелью… белый голубь и весь в лучах, как корона.
— Это дух святой.
— Мне он очень нравился. И я взяла его и пошла на вокзал.
— Хотела ехать домой?
— Нет, вернуться домой я боялась, — оттуда меня бы опять забрал Го. Я пошла на вокзал, в отдел просвещения. Мне говорили, что там есть приюты и в них детям живется хорошо. Я слышала еще, что железной дорогой управляет начальник Чанган и живет он в красивом каменном доме на Большом проспекте.
— Это верно. А неподалеку и наша гимназия имени Сенкевича.