Ван уже дрался с тремя ирбисами разом. Выгнал медведя из берлоги, чтобы помериться с ним силами, и убил его без всякой надобности, предоставив волкам сожрать его: жирное медвежье мясо, пахнущее земляными орешками, тигру совсем не нравилось.
В лунные ночи, когда от мороза трескались сланец и гранит, Ван любил бродить по гривам гор, перебираться через сугробы на перевалах. В скалистых ущельях выла снежная вьюга, а он купался в снегу, и шерсть его как жар горела, с треском сыпались с нее голубые искры.
Отяжелевший и раздраженный, выходил он с наступлением темноты из своей пещеры и шел, нарушая покой тайги злым, нетерпеливым рычанием.
Буйный задор его все рос, он ничего не боялся. Однажды ночью, проходя мимо знакомой фанзы, где жил старик с молодой женой, Бесхвостый почуял запах тигрицы и, вскочив на крышу из стволов лиственницы, сорвал с нее всю кору, не испугавшись выстрелов молодой женщины.
Долго еще бродил он потом поблизости, дрожащими ноздрями ловя запах той, что была тут недавно и оставила следы на снегу. Следы вели в ущелье, и Ван побежал туда.
А в фанзе старый хозяин подошел к висевшей на стене шкуре, передвинул на ремешке одну из двадцати восьми календарных палочек грушевого дерева, отмечая, что еще один день прошел. И так как он прошел благополучно, то Ю зажег в углу жертвенную свечку перед стоявшим на полочке алтарем.
След тигрицы из ущелья вел на другую сторону Чанбайшаня, и Ван продолжал путь через знакомое болотце, через трясины, окутанные паром, прямо на Рогатую сопку, вздымавшую свои две верхушки над неоглядной водной гладью, теперь замерзшей.
День Ван проспал на лесной поляне, а в сумерки пошел снова по следу тигрицы. От берега ему навстречу тянулось множество следов — оленьих, волчьих, собачьих и человеческих. Он поскорее убрался оттуда, сообразив, что волки сходятся на озеро, чтобы гнать оленей по льду, а тигрица прошла выше, там, где люди. И он двинулся в ту сторону, к другой фанзе. Эта была побольше Фанзы над порогами, здесь имелась и пристройка, большой амбар и окруженный плетнем огород.
Ван заглядывал в четырехугольник оконца, мигавший желтым огоньком, вслушивался, нюхал воздух. Пахло человеком, кабаном, собаками. Если бы он вплотную прильнул к стеклу, то увидел бы за столом под окошком мужчину с высоким лбом мыслителя и слабовольным капризным ртом, с усиками, похожими на черную наклейку из липкого пластыря. Человек этот писал при свете сальной свечки, быстро нанизывал цифры на ровные линейки, перерезанные какими-то знаками, и был весь поглощен своим занятием.
На кане под ватным одеялом лежал старик с косичкой длиною с мышиный хвостик, а в углу пожилой охотник, видимо только что прибывший, в эту минуту подавал молодому цветок пиона:
— Ашихэ велела тебе передать, что дорога свободна. И чтобы ты сейчас же пришел.
— Сейчас не могу. Люй Цинь захворал. Когда выздоровеет…
Залаяли собаки, громко и тревожно. Молодой вскочил, за ним и гость. Оба, схватив ружья, выбежали за дверь. Но Ван уже уходил в лес, унося в пасти старую собаку, ту самую, которая выследила его несколько лет назад, когда он внезапно осиротел и притаился в чаще за поляной, не в силах уйти от убитой матери.
Отойдя на безопасное расстояние, он отгрыз собаке голову, но есть не стал. Он не был голоден, хотя вот уже несколько дней почти ничего не ел, томимый любовной горячкой. Он только напился крови, наглотался снегу и побежал опять по следу тигрицы. След вел все в гору, на лысую (ту, что пониже) вершину Рогатой.
Внизу волки уже построились цепью. У них тоже наступала брачная пора, и, охотясь большой стаей, они подбирали себе подруг. Их силуэты в одинаковом расстоянии один от другого маячили на белой равнине замерзшего озера. Волки ждали, чтобы их вожаки зашли оленям в тыл и погнали на стаю. Три волка заходили слева, отрезая островок, на котором паслись олени.
Как только добрались они до тростников, волчья цепь поскакала галопом. Завыли во всю мочь молодые волки и волчицы, им подвывали переярки. Олени ринулись с островка, словно земля у них под ногами горела, но где уж там! У волков лапы не скользили по льду, как оленьи копыта, и они проворно бежали оленям наперерез, окружая все стадо и зажимая его в тиски.
Вану, стоявшему наверху, надоело смотреть на эту дружную атаку, напоминавшую ему об его одиночестве. Надоели волки, олени, все это зверье. Ему нужна была только тигрица!
— Довольно! Прочь отсюда! — громом прокатился его голос над тайгой и озером.