— Вас причесать на косой пробор? Английский? Или в скобку?
— В скобку, — не задумываясь, ответил Виктор и в ту же минуту услышал справа голос Коропки:
— Извините. Я вижу, у вас часы. Позвольте спросить, который час?
Вопрос был задан по-польски, и у Виктора даже сердце екнуло при звуках так давно не слышанной родной речи. Нужна была большая выдержка, чтобы не растеряться. Он повернул голову вправо с вопросительным взглядом — кто, мол, тут заговорил и к кому он обращается?
И только когда Коропка повторил свой вопрос по-русски, можно было, взглянув на часы, ответить:
— Без пяти четыре.
Коропка поблагодарил кивком головы и снова отдался в руки парикмахера. Тут только Виктор с удивлением заметил, что он в глубоком трауре. Но ведь у Милсдаря нет никакой родни! Значит, он в трауре по жене? Покойников осуждать не принято — пусть ей земля будет пухом! Но что правда, то правда: Коропка при ее жизни нес тяжелый крест. Рысек в собственных интересах (чтобы не иссяк источник вдохновения) утверждал, что эта Сусанна из знатного шляхетского рода колотит Коропку и в будни и в праздники, поэтому-то он так любит на уроках толковать о битвах и набегах. Но отец Виктора — а он в те годы, когда жил в Харбине, был хорошо знаком с Коропкой — уверял, что слухи о побоях сильно преувеличены: если пани Сусанна иной раз и стукала мужа каким-нибудь тупым домашним орудием, то, во всяком случае, это бывало не так уж часто, и это еще с полбеды. Страшно не это, а то, что Коропке досталась в жены удивительно вздорная, никудышная баба — ни работы, ни любви от нее не дождешься. Прельстили когда-то Коропку пышные формы, женские чары и плюс к этому тридцать поколений родовитых предков, квинтэссенция, можно сказать, национальных традиций, а на деле оказалось все только маревом, пустой приманкой, и пришлось ему жить с глупой и противной женщиной, полной презрения ко всем, кто не принадлежит к роду Корвин-Лонцких, а прежде всего — презрения к Коропке, который, на ее счастье, был сыном простого рассыльного варшавского городского суда.
— И как это он до сих пор не повесился и с ума не сошел, жив я с этакой грацией! — удивлялся отец Виктора.
Приятель Коропки, доктор Ценгло, объяснял это тем, что Милсдарь изменяет жене с царицей Клеопатрой, что он отводит душу с такими женщинами, как Сафо и Аспазия, а иногда для разнообразия переходит к Мессалине. Конечно, такому шутнику, как Ценгло, верить нельзя, но все знали, что фантазия Коропки по силе равняется его феноменальной памяти, и поэтому выдумку доктора подхватили, она распространилась по всему Харбину, и семейная жизнь Коропки перестала волновать его ближних. Что ж, рассуждали люди, пусть бедняга хоть мысленно предается излишествам, если еще не окончательно «осусаннился» за двадцать лет жизни с такои женщиной.
Парикмахер, покончив со стрижкой, готовился брить Виктора.
— Усы оставим?
— Да, хотел бы… На пробу…
— Понятно. Каждый сначала «на пробу» отпускает усы, баки или бородку. А когда убедится, что мир этим не удивил, опять идет бриться.
Жестом меланхолического стоицизма он прикоснулся бритвой к щеке Виктора. А Коропка, кажется, только и ждал той минуты, когда Виктор будет лишен возможности двигаться.
— Оригинальные часы у вас, — сказал он по-русски. — Разрешите взглянуть.
— Пожалуйста. Отцов подарок. Каждый из нас, трех братьев Потаповых, получил от отца такие часы. В награду за первые добытые панты.
— А сколько вы берете за такие вот рожки? — поинтересовался парикмахер.
— По-разному. Смотря какие панты — от обыкновенного оленя или от пятнистого. Вот я убил раз пятнистого, его панты дороже всего ценятся. Нам заплатили четыреста долларов.
— Ого! Хватило, значит, на часы, да еще кое-что папаше осталось.
— Любопытно… — заметил Коропка, осматривая часы. — Очень любопытно. Да, видно, что отцовский подарок.
Виктор вдруг вспомнил то, что ему когда-то сказал отец: часы были куплены по совету Коропки. Но выбирали они этот подарок вместе или Коропка только посоветовал, в каком магазине их купить? Если вместе выбирали, значит, он сейчас их узнал — глаз у него острый, учительский, все подметит и запомнит.
У Виктора сердце захолонуло. «Черт побери, неужели узнал? Этого только недоставало!» Он был настолько поглощен этой мыслью, что первое в жизни бритье прошло как-то незаметно, он не испытал того волнения и тайной гордости, какие переживает каждый юноша, когда таким образом всем становится ясно, что он уже мужчина.