— Мусенька, займись Ваней. По-польски он, к сожалению, не понимает, так что вы себе беседуйте на своем родном языке, а мы будем на своем. Это для нас такое редкое удовольствие… Чистой? Или коньяку?
— Чистой, — отрубил Островский.
— Спасибо, мне коньячку, если позволите, — доверительным шепотом попросил Лейман. — Боже мои, французский коньяк. Его теперь удается пить далеко не каждый день.
— А я предпочитаю наш, чифуский, — объявил Квапишевич, протягивая руку к бутылке с китайской этикеткой. — Он много лучше французского. Не такой сухой и гораздо ароматнее.
— А вам? — спросила у Виктора красивая дама, разумеется по-русски.
— Я в винах не разбираюсь, — признался Виктор. — При жизни отца я был слишком мал, а там — изгнание, тайга… Буду пить то, что вы, и за ваше здоровье.
За столом все умолкли, прислушиваясь к первым словам Виктора. У доктора был вид капельмейстера, который ловит ухом звуки оркестра — не сфальшивил ли кто? А Коропка подмигнул Виктору — прекрасно, мол, разыгрываешь, как по нотам! — и, подняв свою рюмку, обратился к гостям, но под столом толкнул ногой Виктора в знак того, что пьет за его здоровье.
— В таком случае, позвольте сказать, как говаривали в старину у нас в Польше: «Никогда не пью этого вонючего зелья, разве только в день великого счастья!»
Ценгло, казалось, только этого и ждал.
— Хорошо сказано! «Только в день великого счастья». И мне, господа, выпало сегодня счастье: опекая этого вот юношу, я смогу в какой-то мере уплатить долг благодарности его покойному отцу.
Он устремил глаза вверх, через головы собеседников, словно ища чего-то в туманной дали прошлого. И все посмотрели туда же, как будто и они чего-то искали.
— Кузьма Ионыч Потапов… — начал доктор тихо и задумчиво, — был миллионер и своим миллионам счету не знал, а начал он — это я от него самого слышал — с основным капиталом в пять рублей серебром и двенадцать ассигнациями. Это был вельможа, меценат, олицетворение финансового могущества.
Лица гостей застыли в напряженном внимании, в глазах бегали огоньки. Как у игроков, когда кто-нибудь открывает им верный способ выиграть. Виктор начинал понимать, чем его мнимый отец так околдовал этих дельцов, охотников за богатством.
— Какая это была широкая, открытая русская натура, — прочувствованно говорил доктор. — Все вы его знали. Но вы не знали, как много делал Кузьма Ионыч Потапов для поляков, сколько вкладывал души и — что тут скрывать — денег, спасая наших лучших людей, которым грозила беда. Не всегда я был таким, как сейчас. Были когда-то и у меня идеалы. И когда в годы славной и печальной молодости я попал в руки царских палачей…
Слово «палачей» он произнес свирепо, свистящим голосом. Коропка вдруг побагровел и полез под стол — якобы за упавшей салфеткой. Оттуда донесся до Виктора его сдавленный шепот:- Гладко врет, пес его возьми!
— …Кузьма Ионыч вырвал меня у них, снабдил деньгами и документами и услал в Маньчжурию… Господа, так как я сегодня имею великое счастье принимать у себя сына моего благодетеля…
Он поднялся, а за ним и все встали с бокалами в руках, ожидая тоста хозяина. А он стоял, упершись рукой в стол, склонив набок голову, и смотрел на золотистую жидкость в своем бокале. Брюшко его бурно вздымалось, но Виктор готов был поклясться, что это не от волнения, а от распиравшего его смеха.
— Кузьма Ионыч Потапов расстрелян красными. Пусть же память о нем живет в польских сердцах!
Гости выпили — Островский залпом, Лейман сперва недоверчиво, как бы проверяя марку, потом уже с блаженно-сосредоточенным видом, а Квапишевич — тот тянул по капле, услаждая нёбо букетом дорогого вина. Чифуский коньяк, действительно превосходивший французский, постепенно смягчил разочарование гостей, ожидавших, что доктор расскажет о Потапове что-нибудь интересное, а не ограничится шаблонным тостом, припутав тут и польские дела, и польское сердце — все святыни, за которые уже столько раз пито, что слова эти надоели до тошноты.
— А блины, должно быть, остыли. Ай-ай-ай, какая досада! Остыли, Мусенька, да?
— Нет, дорогой, я их вовремя вернула на кухню. Вот они.
Блюдо появилось вторично. Его встретили общим одобрением, Гости, повеселев, клали себе на тарелки дымящиеся блины и к ним — кто икру, кто балык.
— Bis repetita placent, — заметил учитель.
— А что это означает? — полюбопытствовал Лейман.