Виктор торопливо позавтракал и оделся. Ему было интересно увидеть этот раут, который в Харбине называли «польским фестивалем» и «парадом благодарности».
Лиза уверяла, что каждый год доктор проклинает своих пациентов, ибо в доме в этот день бывает настоящий содом, дым стоит коромыслом, но в душе очень ценит их. Ценит больше, чем все свои дипломы, писанные золотыми буквами, и ордена — русский, китайский и японский, по одному от каждой власти. Все они украшали стены врачебного кабинета с целью утилитарной: чтобы пациенты проникались глубокой верой в доктора и, не торгуясь, платили двойную цену.
Но паломничество всех этих Ли Цаев, Чжанов, Юаней, богатых, бедных, светлокожих и темнокожих, приносящих подарки и новогодние поздравления своему лекарю, хотя он и принадлежал к племени заморских дьяволов, носило совсем особый характер. К этому Ценгло не мог отнестись безразлично, как космополит, не подчеркивая своей национальности. И он принимал китайских гостей в польском национальном костюме — пусть оценят его красочность и своеобразие! Угощал их польскими блюдами — пусть, отведав их, китайцы дружно заявляют, причмокивая, что нет ничего лучше польской кухни — не считая китайской, конечно.
Здесь было на что поглядеть. Полсотни исцеленных теснились в трех приемных, сидели на диванах, креслах, стульях. У одних в руках были чашки с кофе, у других — альбомы и фотографии, и все глаза были устремлены на доктора.
Он, как посол в полном параде, ослеплял костюмом, который сам себе придумал. Трудно сказать, что это было на нем — сукман или кунчуш, где кончался польский мужик и начинался воевода. Он пускал пыль в глаза чванным блеском высоких сапог, яркостью пестрых охотничьих брюк, слуцким кушаком на объемистом животе. Не хватало только кривой сабли — и был бы настоящий пан Заглоба, любимый герой Сенкевича.
Важный и приветливый, ходил доктор среди пациентов, с одинаковой сердечностью здороваясь с бедными, которых лечил бесплатно, и теми, с кого без зазрения совести сдирал изрядные куши, так как они были достаточно богаты, чтобы их платить, и предоставлял им потом хвалиться, что их оперировал сам Цянь Го и за это взял столько, как если б они принадлежали к самым знатным фамилиям.
Тао, его обожаемая внебрачная дочь, которую он недавно узаконил, дав ей свою фамилию и сделав своей наследницей, обносила гостей пряниками, польскими «мазурками», струцелями и тортом. Лиза разносила кофе.
— Окажите честь скромному угощению, — приглашал Ценгло с восточными церемониями. — Напиток не ахти какой ячменный кофе, но его пьет каждый день польскии крестьянин, и только поэтому я смею вас просить чтобы вы его отведали. Он пахнет пшеницей, пахнет Польшей!
Кофе с примесью мокко и ванили, с густыми сливками, был очень вкусен. Гости одобрительно кивали головами, дивясь, что этот «скромный» напиток пьет польский мужик.
— Дорогая пани Аннелиза, — обращался доктор к Лизе-, выговаривая ее поэтичное, певучее имя протяжно: Ли-иза. — Несравненный господин Ли Цай — великий знаток кофе. И если бы вы сумели его упросить…
А через минуту он уже просил Тао показать картины скромно сидевшему в углу господину Юану, так как только он способен оценить их по достоинству.
Это наша Польша. Она невелика, но в ней живет народ мирный, он хочет жить так же, как другие народы, и не отправляется за моря разбойничать в колониях…
Наблюдавшему из прихожей Виктору очень хотелось войти и присмотреться ко всему поближе, да и поздороваться с Лизой — пусть узнает, что он ее не забыл и привез ей в подарок лису. Но телефон был под рукой, и прежде всего следовало им воспользоваться.
Он торопливо набрал номер 44–03. Отозвался по-китайски чей-то хриплый голос.
— Говорит Потапов, — сказал Виктор по-русски. — Можно попросить Петра Фомича?
Минута молчания — там, кажется, шепотом совещались. Затем тот же голос на китайско-русском жаргоне сообщил:
— Его нет.
— Но мы с ним условились, и я специально приехал со шкурками. Отец посылает Петру Фомичу собольи шкурки. Где я могу с ним встретиться?
— Не знаю. А сколько соболей?
— Тринадцать.
— Можем все купить. Но сегодня праздник, и мы работаем только до часу. Надо прийти сейчас же.
— Могу и сейчас. Адрес?