Пошел я не спеша, привычным маршрутом, несмотря на протестующее тело. Но я знал, как оно бывает. Расходишься, разгонишь кровь, и отпустит. Так оно и вышло. К концу первого километра тело разогрелось, дыхание выровнялось, и я уже вертел головой по сторонам просто так, для души.
Лес стоял тихий и нарядный. Ели укрыты белыми шапками, между стволами тянулись длинные синие тени, и нигде ни воя, ни стрельбы. Я шел и думал, что вот ради таких минут и стоило соглашаться на эту работу. Твари тварями, а лес всегда прекрасен. Отгремело, отвыло, а он стоит себе, зализывает раны и живет дальше.
Писк я услышал километре на третьем, когда сворачивал с просеки к старому урочищу.
Я сперва решил, что птица, да только птица кричит и умолкает, а этот звук тянулся и тянулся. Так кричит зверь, который попал в беду и уже охрип от собственного крика.
Я свернул с тропы и пошел на голос. Метров через сто, за поваленной березой, я его и нашел.
Волчонок. Черный, как головешка, ушастый, размером едва с две моих рукавицы. Над затылком висела знакомая желтая строка.
[ВОЛЧОНОК МРАКА, 1 УРОВЕНЬ]
Малыш угодил задней лапой в петлю из стального тросика. Удавка притянула его к вбитому в мерзлую землю колышку, и он крутился вокруг этого колышка, взрыхлив снег до самой земли. Видать, давно бился, сердешный.
Я опустился рядом на колени.
— Тихо, тихо, малой, — сказал я негромко. — Не дергайся, хуже сделаешь.
Волчонок при виде меня забился пуще прежнего, зарычал тоненько, по-щенячьи, и клацнул зубками у самой рукавицы.
— Уйди! Уйди! Кусаться буду! — верещал он, а у самого голос срывался на скулеж.
Понимать-то он меня понимал, навык свое дело делал исправно. Да только у зверенышей страх впереди всего. С мелкими надо уметь общаться, что с людьми, что со зверьем. Голос ровный, движения медленные, и никакой суеты.
— Кто ж тебя есть-то будет, — говорил я нараспев, потихоньку подводя ладонь к загривку. — Кожа да кости. Мне таких худых даром не надо.
Я прижал его к снегу, мягко, но крепко, и второй рукой растянул петлю. Тросик врезался над самым суставом, шерсть вокруг слиплась от крови в жесткие сосульки. Я высвободил лапу, погладил малого по хребту и взял на руки. Он весь уместился в двух ладонях. Дрожал крупно, всем тельцем, и сердечко колотилось часто-часто.
Я поднялся и огляделся. Вот тут мне и стало не по себе. Ни следов взрослых волков, ни лежки поблизости, только его собственные петли-восьмерки вокруг колышка да старый человеческий след, заметенный так, что ему неделя, а то и полторы. Волчица щенка в такую пору одного не бросает. Хоть нашего серого возьми, хоть здешнего, черного, а материнство везде одинаково устроено.
Значит, стряслось что-то серьезное, что она про дите в панике забыла. А чтоб волчицу с логова согнать, это постараться надо. Не тот это зверь, что от каждого шороха хвост поджимает.
Оставь его тут, и к ночи малой замерзнет, а если не замерзнет, так лиса приберет. Я расстегнул куртку до половины, сунул волчонка за пазуху и повернул к дому.
Всю дорогу он возился у меня на груди, тыкался холодным носом под мышку и мелко вздрагивал. Я придерживал его ладонью снизу и чувствовал сквозь свитер, как он помаленьку отогревается и начинает посапывать. Пригрелся. Это хороший знак — замерзающий зверь так себя не ведет.
В тамбуре я потопал ботинками, сбивая снег, и створка шлюза лязгнула за спиной. Волчонок от лязга дернулся и вцепился коготками мне в свитер так, что я крякнул.
— Ну-ну, не рви казенное имущество, — проворчал я, стаскивая куртку одной рукой.
А из коридора уже вышел встречающий. Ночес сел посреди прохода, повел усатой мордой, принюхался и вдруг выгнул спину дугой, распушившись вдвое против обычного.
— Шшшш! — высказал он свое мнение о госте.
Волчонок в ответ прижал уши, зарылся мне носом за пазуху и затих, только дрожь по нему пошла заново.
— Так, оба угомонились, — сказал я строго. — Ночес, это гость. Временный. Иди отсюда.
Кот еще посидел, посверлил нас янтарными глазищами, потом дернул кожистым крылом и удалился в гостиную с таким видом, с каким обиженная теща уходит к себе в комнату. Дипломат из меня, конечно, тот еще, но худой мир лучше доброй драки.
На кухне я расстелил на столе чистое полотенце, усадил малого и достал с полки аптечку. Лапу он мне поначалу давать не хотел, вырывался, но я держал крепко. Плеснул перекиси, и на ранке зашипела белая пена. Волчонок взвизгнул, цапнул меня за палец несильно молочными зубами, и тут же виновато лизнул укушенное место.