— Терпи, — сказал я ему. — Вырастешь, матерым волчарой станешь, а пока терпи.
Я прощупал лапу от подушечки до сустава. Кости целы, тросик только мясо надорвал да кровь пустил. Заживет как на собаке, вернее как на волке. Я замотал лапу бинтом, и малой тут же попробовал его сгрызть.
— Ты кто? — спросил он вдруг, оставив бинт в покое и уставившись на меня круглыми глазами. — Ты говоришь. Люди не говорят. Люди только шумят.
— Егерь я, — ответил я, убирая аптечку. — Хозяин этого леса, считай. А ты у нас кто? Имя у тебя есть?
Волчонок наморщил лоб, честно подумал и мотнул головой.
— Мамка звала Малой. И Бестолочью звала.
— Ну, Бестолочь не имя, а характеристика, — хмыкнул я. — А Малой ты не навек. Вырастешь, и что тогда?
Я поглядел на него. Зубенки у щенка, хоть и молочные, а торчали знатно, крупнее, чем у наших волчат.
— Будешь Клык, — решил я. — Как раз для волка.
— Клык, — повторил он, попробовал слово на вкус и приосанился на полотенце. — Клык!
Я налил ему в блюдце теплой воды, покрошил туда тушенки из банки, и пока он чавкал, лязгая по блюдцу зубами, устроил допрос по всей форме.
— Рассказывай теперь, как ты один в лесу оказался. Где мамка твоя, где стая?
Клык дожевал, слизал с носа налипшее и завел рассказ. Складности в нем было немного, у щенков мысли скачут, но картина у меня в голове собралась до кучи.
Гулял он возле стаи, отошел за мышью дальше положенного. Потом в лесу кто-то зарычал. Тут малой аж захлебнулся страхом, лапы у него разъехались, и он снова задрожал. Рык был громкий, страшный, от которого земля гудела, и даже взрослые, по его словам, завыли и сорвались с места. Клык побежал куда глаза глядят, бежал долго, а потом ногу дернуло, и все, дальше он только кричал.
Я слушал его и потирал подбородок. Пальцы сами собой скребли щетину, а внутри у меня поднималось нехорошее, знакомое тепло, от которого челюсти сводит.
Петля. Стальной тросик, грамотный узел, колышек вбит по уму. Человеческие следы только старые были. Выходило, что силки были тех орлов, которых я скрутил и сдал Канцелярии.
Оставалось только гадать, сколько они еще таких ловушек успели понаставить. Сидят теперь голубчики в теплой камере, казенную кашу трескают, а железки их по всему лесу стоят и душат всякого, кто в них попадется. Тросику ведь все равно, кого давить, он хозяйского приговора не ждет.
Живодеров я и в прошлой жизни на дух не выносил, а уж таких, что после себя оставляют лесу смерть на растяжках, и подавно.
За этими мыслями я и не заметил, как за панорамным стеклом смотровой начало синеть. День зимой короткий, оглянуться не успеешь, а уже сумерки. Клык тем временем наелся, обследовал кухню, чихнул от запаха у мусорного ведра и завалился спать прямо на полотенце.
А я сидел, смотрел на него и понимал простую вещь. Оставлять его тут нельзя. И дело даже не в Ночесе с его ревностью. Дикий зверь, да еще магический, в четырех бетонных стенах не жилец, я такие истории видал, добром они не кончаются.
Видал я, как из волчонка, вскормленного в тепле у печки, вырастает ни то ни се. Волком уже не станет, стая такого назад не примет, чужаком пахнет. А собакой тоже не станет, кровь не та. И мается потом такое существо всю жизнь меж двух огней. Нет уж, лучше сразу к своим, пока мамкино молоко на губах не обсохло.
Зверю место в стае. А стаю его я, похоже, знал.
Не так давно с ними на тракте пересекались, возле места, где конвой пропал. Не ближний свет, но по прямой дотемна можно успеть в две стороны на гравиборде.
— Просыпайся, Клык, — сказал я, поднимаясь. — Пойдем твоих искать.
Я оделся, не забыв закинуть автомат за спину, поскольку с тамошней публикой у меня отношения сложились далеко не приятельские, и идти к ним с их щенком без оружия вовсе не хотелось.
Малой ехать согласился с восторгом, устроился у меня на груди и высунул нос в ворот куртки.
Вечерний мороз сразу же ущипнул за лицо. Я шагнул на крыльцо, поднял глаза на темнеющий ельник и замер. Ноги мои приросли к бетону, а рука сама поползла к ремню автомата.
В тени деревьев, в полусотне метров от бункера, стояла стая. Много, десятка полтора, черные силуэты на синем снегу. Стояли молча и не шевелились. И все смотрели на меня.
А надписи над головами все, как одна, горели красным.
Глава 5
Первое, что я сделал — посчитал. Голова в минуту опасности всегда цепляется за простую работу, вот и моя вцепилась в счет. Пятнадцать голов насчитал, а на шестнадцатой бросил, потому что взгляд уперся в того, кто стоял впереди всех, и всякий счет потерял смысл.