— Скоро узнаешь, — ответил я в не менее шутливой манере.
Пакет и вправду оказался с мандаринами. Ольга выставила его на кухонный стол с таким видом, с каким в гости к больному приходят, и потянула носом воздух.
— А у тебя тут, я смотрю, пир намечается.
— Намечался, пока меня от плиты не оторвали, — проворчал я, возвращая сковороду на конфорку. — Садись уж, гостья ночная. Голодная небось с дороги?
— Как волчица, — ответила она, и я от такого сравнения чуть лопатку не выронил.
Знала бы ты, голубушка, сколько волков нынче вечером топталось аккурат на том месте, где твоя доска сейчас в сугробе остывает. И как вы с ними разминуться-то умудрились, ума не приложу…
Но рассказывать я, понятное дело, ничего не стал, а вместо этого засыпал в кипяток макароны и довел мясо до ума. Через десять минут мы уже сидели друг напротив друга, над тарелками поднимался пар, и Ольга, отведав первый кусок, прикрыла глаза и промычала что-то одобрительное.
— Между прочим, я к тебе по делу, — сказала она, когда первый голод был утолен. — Хотя, признаюсь, дело я могла бы и по рации решить.
— Вот и я о том же подумал, — хмыкнул я. — Какое ж такое дело гонит следователя Канцелярии через ночной лес в мороз.
— Отчет, Егор Дмитриевич, — она наставила на меня вилку. — Ты обещал подробности про историю с экспедицией. Власов, между прочим, дошел со своей обидой до самого министра внутренних дел, так что изволь. Мне нужна картина целиком, а то я на совещаниях сижу и половину со слов других домысливаю.
Я отложил вилку, вытер губы и откинулся на спинку стула. Ну что ж, картину так картину. Правду целиком ей знать было никак нельзя, потому что она начиналась со слов «а потом я поговорил с грызунами», а закончиться могла в лучшем случае беседой с психиатром. Стало быть, будем рассказывать ту же самую историю, только через ораторское мастерство.
— Значит, так, — начал я. — Приезжаю утром на место, как ты и просила. Лагерь брошенный, вещи раскиданы, оборудование сиротливо стоит. Первым делом я, как положено, пошел по периметру. И что я вижу? Вокруг всего лагеря, по кромке, идет мелкий парный след. Зверек не крупный, граммов на восемьсот, ходит на задних лапах, прыжок длинный. Следов этих сотни. Они кругами вьются около палаток, у генераторов натоптано, на стволы сосен взбегают дорожки с царапинами от коготков.
Ольга слушала, подперев щеку ладонью, и глаза у нее заинтересованно блестели.
— Дальше смотрю под деревья. А под деревьями шишек навалом, и все свежие, со смолой на изломе черешка. Шишка сама по себе зимой так не падает, ее либо ветер рвет, либо кто-то сверху сбрасывает. Ветра в те ночи, по метеосводке, толком не было. Поднимаю пару штук, а на чешуе следы мелких зубов. На коре клочки шерсти нашел, серой, пушистой. Ну и последнее. Лагерь поставили аккурат на кладовые под корнями. В итоге орехи и сухие грибы вперемешку с грязью, а сверху фантики от галет, разлитое техническое масло, пластиковые стаканчики и прочий мелкий мусор. Ну куда это годится?
— И тут ты все понял, — медленно проговорила Ольга.
— И тут я все понял, — кивнул я. — Вот оставшееся лютой зимой на голодном пайке зверье и пошло ночью войной. Шишками бомбили, по железу стучали, инструмент растаскивали. Зверь ведь мстит понятно и просто. А людям в темноте у Разлома чего только не померещится. Тени, монстры, аномалии. Страх — он художник знатный, дорисует что хочешь.
Ольга смотрела на меня несколько секунд молча, а потом расхохоталась так, что чуть мандарин со стола не смахнула. Смеялась она хорошо, в голос, по-настоящему, и от этого смеха у меня в груди потеплело.
— Вооруженная охрана… — выдавила она, утирая уголок глаза. — Научный цвет Канцелярии… бежали от белок!
— От голодных белок, — поправил я со всей серьезностью. — Это, Ольга Владимировна, большая разница.
— Господи, а Власов-то в министерстве распинался про хамство и угрозы, — она покачала головой и взялась чистить мандарин. — Но ты все равно уж будь с ними тактичнее.
— Буду тактичнее, — пообещал я. — В следующий раз попрошу их вежливо не давить чужую еду. Со словом «пожалуйста».
Она снова фыркнула, разломила мандарин пополам и половину протянула мне через стол. И вот за этим мандарином, за чаем, что пошел следом, разговор наш как-то сам собой съехал с казенных рельс. Ольга рассказывала про город, про то, как ее в министерских коридорах в спину зовут «мерзлой», потому что улыбается она раз в квартал. Я слушал, поддакивал и думал про себя, что те, кто ее так зовет, ни разу не видели, как она хохочет над белками и делится мандарином.