По крайней мере мне показалось, что подмигнул.
Что это значит? Старик старика? Он… он что, знает кто я такой? Но… но как? Откуда? Нет, быть такого не может, он просто полоумный старый лесной дух, который забывает с кем говорил десять минут назад. Точно, что снова меня перепутал с каким-нибудь мухомором или боровиком.
Мы пошли дальше. Хруст сугробов под моими ботинками звучал грубо и неуместно, а дед ступал совсем беззвучно, только посох тихо чмокал, входя в снег.
— Ты про наш народ слыхал что? — спросил он вдруг.
— Слыхал. Сказывали, что лес берегли. Дозорными были, вроде меня.
— Вроде тебя, — дед издал сухой звук, в котором я с трудом опознал смешок. — Ну, пускай вроде. Берегли, верно. Следили, чтобы всякой твари было по ее месту, а не по ее хотению. Чтобы охотник брал столько, сколько прокормиться надобно, и ни зверя сверх того. Кто брал сверх, с того мы дань спрашивали. Кто дани не давал, тот из лесу не выходил.
Голос у него при этом был тот же дребезжащий, каким у меня во дворе бабки на скамейке обсуждали цены на гречку.
— Норму, значит, держали, — я усмехнулся в поднятый воротник. — У нас это лицензией называлось. Бумажка с печатью, две косули в сезон, и попробуй возьми третью.
— И что, помогало? — осведомился старый.
— Да как сказать… — задумался я. — Тем, кто и сам меру знал, помогало. Остальные брали третью и четвертую, а бумажку выправляли заранее, у кого надо, — я пожал плечами. — Дань ваша, пожалуй, честнее выходила. С нее хоть лесу что-то перепадало. Еще слыхал, что коли являлись вы кому на глаза, то тому, считай, было несдобровать. Строго у вас было.
— Просто у нас было, — ответил леший. — Строгость от сложности заводится, а у нас все просто. Лес живой, ему мера нужна. Мы меру и держали. А если уж и выходили на глаза, то только тем, кто совсем меры не соблюдал. Таким надобно было место указать. А потом мера завелась сама, помимо нас.
Он мотнул шляпкой в ту сторону, где за много сотен верст отсюда стояли города.
— Пришли ваши. Машины, дороги, железо. Стали лес валить сразу целыми полосами, и топор им для того больше не надобен. Стали зверя бить для забавы да для торга, а брюхо тут вовсе ни при чем. Мы поначалу пугали. Ох как пугали, егерь, знатно. Кого с тропы уводили, кого до седых волос доводили за одну ночь.
— А толку от того? — спросил я, хотя ответ был очевиден по нынешнему результату.
— Никакого, — покивал Леший. — Пугать можно одного, ну десяток. А их приходило по сотне и по тысяче. Всех не перепугаешь.
Странное дело. Ждал я от этого разговора угроз, пророчеств, тумана в три слоя. А выходило, что старик мне рассказывает ровно ту же историю, которую в прежней жизни рассказывал мой наставник, дед Тимофей, что в свое время лесничим был, царствие ему небесное. Про то, как пришли лесовозы и как кончилась старая тайга. Только у Тимофея срок был тридцать лет, а у этого не пойми сколько сотен.
— А сорок лет назад что было? — спросил я.
Дед остановился так резко, что я едва не наступил ему на пятки.
Он стоял, опершись на посох обеими веточками-руками, и смотрел мимо меня куда-то между стволами. Молчал долго.
— Сорок лет назад ушла магия, — сказал он наконец. — В один день. Утром была, к вечеру не стало.
Интересно выходило. Как так могло получиться, что магия исчезла, считай, по щелчку выключателя? Это ж не мешок картошки, который можно вынести за раз и никому ничего не сказать. Это что-то природное, вроде электричества или магнитных полюсов. Оно откуда-то берется и куда-то девается, но, чтобы вся разом и меньше чем за сутки…
— И тогда мы стали осыпаться, — вздохнул Леший, затем поднял руку и поднес ее к своему боку, к той прорехе в плетении, где я еще у шалаша разглядел торчащие наружу высохшие корешки. — Мы из леса сделаны и лесом держимся. Магия нам вроде как тебе кровь. Пока течет — ходишь. Как вытекла, так и лег. Кто послабее был, те в первую же зиму рассыпались. Кто помоложе, те подольше протянули, года три-четыре. А потом и они. Стоял такой поутру, а к полудню на его месте куча хвороста, и никто уж не разберет, где хворост, а где брат твой.
Меня продрало морозом сильнее, чем от здешнего вечера. Я представил себе лес, полный вот таких стариков, тихо и молча превращающихся в валежник, и мне стало как-то не по себе. А ведь я, поди, по их останкам все это время и хожу. И камин ими же топлю.
Вроде дрова, а вроде…
Дед снова тронулся с места, и я заметил, как от его локтя отделилась тонкая веточка и упала в снег. Просто отвалилась, как отваливается сухой сучок от старой яблони, и все.
Я нагнулся и поднял ее. Легкая, серая, ломкая, а на изломе виднелась зеленоватая крошка, вроде мха.