— С ней все будет хорошо, но мне никто не должен мешать, — многозначительно произнесла я — так, чтобы несчастная женщина уловила в моем голосе намек на тайные колдовские обряды.
Крепким мужиком оказался возница — вот и хорошо, меньше любопытных глаз. Я зорко следила за тем, чтобы не сбилось одеяло и состояние девушки не выплыло наружу. Когда мы доехали, Келда вновь впала в забытье, но я уже знала, что делать — едва отослав возницу восвояси, раздула огонь в печи и поставила кипятиться воду для отваров.
Дитя, увы, было уже не спасти, но тут Келда сама постаралась, я ничего не могла поделать. Мне оставалось лишь спасать саму дуреху и гадать, что за отраву дала ей ведьма из Старого Замка. Я провозилась с ней до полудня, молясь духам неба и леса, чтобы ниспослали моим рукам верность, а глупой девице — возможность когда-нибудь родить здоровых детей. Несколько раз она вскидывалась и стонала, обводя мою избу безумными глазами, но я поила ее целебными отварами, и она вновь проваливалась в тяжелое забытье.
К обеду все было сделано, кровотечение прекратилось, жар понемногу стал утихать, а девица заснула спокойным сном. Пришлось тщательно выстирать все ее вещи, чтобы оставить мать в счастливом неведении, но едва я развесила их сушиться над печью и вышла во двор покормить кур, то услышала скрип ворот — нелегкая принесла Энги с кабаном за спиной.
Его обычно хмурое лицо было изгваздано в грязи, но сияло, словно молодой месяц в безоблачную ночь.
— Смотри, Илва! Какого хряка добыл!
Он свалил тушу прямо перед крыльцом и вытер вспотевший лоб перепачканными кровью руками.
— Угу, — выдавила я, лихорадочно соображая, что же делать.
— Еда есть? — Энги уверенно ступил на крыльцо и уже потянулся к дверной ручке. — Умираю с голоду. Клянусь волосатой задницей Создателя, съел бы даже куриное дерьмо в твоей стряпне.
Я загородила ему дорогу.
— Энги, стой.
— Что такое?
— Не входи.
Радость на его лице сменилась раздражением.
— Ты рехнулась, девка? Что значит — не входи? Это мой дом! — взревел он и попытался отпихнуть меня с пути.
— Энги! — взмолилась я и вцепилась в края его распахнутой на груди куртки. — Подожди.
— Да что там у тебя? — сердился он, пытаясь отодрать мои руки. — Или кто? Ну-ка, показывай, кого прячешь!
— Я не прячу, — вздохнула я, выпуская из ослабевших в железной хватке пальцев его куртку. — А врачую. Энги, молю, послушай меня. Тебе нельзя заходить сейчас домой. Хочешь, вынесу тебе поесть?
Он сердито насупился и запыхтел, но продолжал сжимать мои руки в своих грязных ладонях.
— Кого врачуешь?
— Неважно. Но тебе туда нельзя. Прости.
Пыхтение превратилось в шумное сопение, болотные глаза метали молнии.
— И долго мне кружить вокруг дома?
— Недолго. Думаю, до вечера.
Он наконец-то разжал ладони и отпустил меня, смерив недовольным взглядом.
— Ладно. Пойду тогда в деревню, попробую продать кабана мяснику.
Я облегченно выдохнула.
— Спасибо. Будешь к ужину?
— Поглядим, — сердито процедил он и снова взвалил серую щетинистую тушу на спину.
— Энги…
— Ну чего тебе еще?
— Отправь какого-нибудь мальчишку к Огнедовой снохе, Марте, пусть передаст ей, чтобы вечером присылала ко мне телегу.
— Не охренела ли ты, девка? — снова вспылил Тур и сердито зыркнул на меня зеленью глаз. — Я тебе в посыльные не нанимался.
— Энги… ну пожалуйста!
Он невразумительно зарычал, но что-то подсказывало мне: просьбу мою он исполнит.
— Энги…
Рычание — уже у ворот.
— Энги, спасибо.
Несолоно хлебавши, он скрылся за стволами деревьев, а у меня на душе заскребли кошки. Жаль было Тура — у него были причины сердиться. Но у меня не было выбора: не помочь несчастной девице я не могла.
Когда я вернулась в дом, она уже просыпалась. Я присела с ней рядом и пригладила разметавшиеся по подушке волосы.
— Как ты, Келда?
— Хорошо, — шевельнулись ее губы, что уже начали розоветь.
— Болит?
Она прислушалась к себе и закусила губу.
— Почти нет. Уже… все?
— Все, — с тяжелым вздохом подтвердила я. — Ребенка больше нет.
На ее ресницах вновь заблестели слезы.
— Я… я… не могла иначе…
— Успокойся, Келда. Кто я, чтобы тебя судить? Дело сделано. Отец-то знает?